Читаем Совьетика полностью

В муниципалитете нас встретили, в отличие от полиции, радушно. Даже пригласили для меня переводчицу: чуть полноватую темноволосую голландку в сильно мятом платье, по имени Генриэтта, которая, судя по всему, очень сильно нервничала. Оказалось, что она свободно говорит по-русски, но так как у нее не было нужды пользоватся этим языком много лет, она боялась, что многое позабыла. Временами Генриэтта краснела и говорила мне по-русски вместо перевода:

– Ну, Вы же и так сами все понимаете, правда?

… Я несколько раз просыпалась в ту ночь, пока Сонни спал. Все думала над своим новым статусом замужней женщины, все никак не могла к нему привыкнуть и поверить, что самое страшное уже позади, и что больше нас с ним никто не разлучит.

И, конечно же, я понятия не имела, что человек, который когда-то станет для меня таким дорогим, к тому времени уже почти полтора года сидел в английской тюрьме…

Праздник быстро закончился, и наступили будни. За месяц до бракосочетания мы переехали из одной комнатки в двухкомнатную квартиру на первом этаже одного из общежитий, с окнами, выходящими на лес сзади. Это делалось не от хорошей жизни, а по требованиям полиции, которой надо было доказать, что у нас достаточно квадратных метров на человека. Из огромных окон можно было выходить и входить в них (кажется, это называется «французские двери»), и мы так и делали. Они даже на ключ запирались как двери. Зал был такой просторный – хоть на велосипеде катайся. У нас даже не было мебели, чтобы его заставить. Кухня – в глухом уголке без окон. Стены выкрашены в модные еще в 70е годы оттенки: например, ярко-красный!

Я и не заметила как пришло лето – первое лето в моей жизни, когда я не могла заниматься тем, чем хочу. Для курсов голландского надо было ждать сентября. Работать было нельзя без разрешения на работу, которое пришлось ждать 8 месяцев – самые фрустрирующие месяцы за всю мою жизнь! Заняться чем-то еще не было денег. Даже на то, чтобы хоть раз в месяц съездить в Амстердам. Их едва хватало на еду. За продуктами мы ездили раз в неделю на велосипедах в соседний Хенгело (Сонни по дешевке купил мне подержанный велосипед). Рядом с общежитием был магазинчик, но он был для нас слишком дорог. Питались мы исключительно в «С1000» и «Альди». «Альберт Хейн” был уже вне поля нашей досигаемости… Копченую колбасу, которую мне бабушка-казачка в детстве возила батонами, здесь можно было только понюхать. Даже отправить письмо домой означало отказать себе в чем-то из сьестного. Я себе не привыкла отказывать по мелочам в еде – не потому что я была дочкой миллионеров, а потому, что у нас так жило большинство населения. Ассортимент того, что мы с Сонни могли позволить себе здесь купить, был еженедельно строго ограничен. 1 pakje cocosbrood, 1 roоkworst per week – и далее по списку. Сонни следил за его соблюдением – не потому что он был жадным голландцем, а потому что одна только квартплата съедала половину его стипендии. Было ужасно стыдно и противно выпрашивать у него лишнюю шоколадку или beleg. Так стыдно, что я вскоре перестала это делать. Утешала только мысль, что так будет не всегда… Ну, не может же быть так, чтобы два человека с высшим образованием всю жизнь прожили на хлебе и воде!

Очень вкусные обеды были в университетской менсе, причем можно было докладывать себе добавки из салатов, но даже это было нам не по карману. Один обед – 5 гульденов. 10 на 1 один день – на двоих, 70- в неделю, а ведь это только обед, не завтрак и не ужин…

Мы перешли на «диету» из бутербродов с арахисовым маслом, и мне вспомнилось, как голландские студенты, побывавшие у нас в Москве, хотели оставить нам недоеденные полбанки этого самого масла. Мы брезгливо поморщились, но отказывать гостям было невежливо. Однако морщиться даже и не понадобилось: через полчаса они передумали нам ее дарить и взяли свои полбанки обратно с собой в Голландию!… Если бы я не видела этого своими глазами, ни за что не поверила бы.