Читаем Сотый шанс полностью

Бавария… Значит, еще глубже в Германию… Значит, не здесь он встретит близкую Красную Армию… Значит, сроки на гибель или освобождение оттягиваются…

Начались немецкие лагеря со своей земли, с Николаева. Потом были Одесса, Восточная Пруссия, Лодзь, Судеты, Кляйнкенигсберг… Как много этапов. Пошел второй год, как он, Воробьев, под охраной, под охраной…

— Николай, не спишь?

Сосед по койке вздохнул:

— Даже не дремлю, Алексей Федотович.

— Что так? Ведь уже за полночь.

— Думаю, вот подлечите ногу, смогу на нее опираться и тогда попробую…

— Нет, Васильич, я уже не вылечу. Сегодня увезут в другой лагерь.

На двери загремел железный засов.

Офицер из комендатуры визгливо выкрикнул номера.

— Выходи с вещами в коридор!

Воробьев подхватил свое лукошко и узелок соседа — капитана Пысина. Сосед вышагивал с трудом, опираясь на костыль. Левая рука свисала плетью.

Из книги Леонида Соболева «Морская душа»:

У морских летчиков правило: привозить с места атаки «квитанции».

Прилетев с задания, Николай Пысин доложил, что в таком-то квадрате сбросил бомбы на огромный транспорт, обстрелял его эрэсами. За «квитанцией» выслали разведчиков. Они доставили на базу снимок: транспорт круто накренился на борт. Через час разведчики вылетели еще и вернулись «пустые». На том же месте снимать нечего: вода.

Так было двадцать один раз.

На двадцать второй…

Человек остался в море один…

После бомбового удара по десантным баржам в севастопольской бухте, уже на выходе из атаки, машину Пысина подстерег «мессер». Его огневая очередь по мотору пробила маслопровод. В кабину, на руки летчика, брызнуло пламя. Высоты не было. Стало предельно ясно, что на бреющем до аэродрома, до суши не дотянуть.

Не выпуская шасси, Николай мягко царапнул животом «ила» по зеленой черноморской воде. Пока горящая машина скользила по инерции, Пысин успел открыть фонарь кабины, дернуть грудной карабин, рассупониться от парашютных лямок. На руках он выжался из бронированного короба кабины, выбросил ноги на крыло. Самолет, вспарывая воду, высекал из нее фонтаны. Перед последним кивком, когда тяжелый мотор, перевесив стабилизатор, нырнет в пучину, соскочил, поскользнувшись, с плоскости.

Пысин остался в море.

Ведомые летчики из его эскадрильи сделали круг над своим командиром и ушли на аэродром. Там они скажут… В беде не оставят… А пока…

Летчик, барахтаясь в надувном жилете, достал из аварийного мешка плотно уложенную лодочку. Она автоматически наполнилась воздухом. Это корытце стало теперь для него и новой колыбелью, и новым домом, и спасительным кораблем. Но все могло обернуться и иначе. Ветерок и волна могли подогнать лодчонку к Анапе. А там немцы. Он отстегнул от лодочки красненькие пластинки, одел их на руки, как перчатки, и стал грести в море, подальше от берега.

Расходившиеся волны то рывком выбрасывали старшего лейтенанта на свой пенистый гребень, то бросали вниз, словно он на санках скатывался с крутой горы, когда дух захватывает.

«Если сбивают пилота и он остается «безлошадным» на земле, про такого шутливо или горестно говорят: «Пеший» — по-летному». А как сказать про меня? — невесело размышлял Пысин. — «Пеший» — по-морскому?»