— Башкой в уборную его — вот и весь сказ, — добавил Курносый.

— Да, до утра такую гниду в живых оставлять нельзя, — согласился Корж.

Сердюков обмяк, в нем не осталось и тени от той спесивости, которая проступала минуту назад. Он знал цену словам, весомость приговора, если точку поставил Корж. Всхлипнув, замолил о пощаде…

И лишь только потому, что его судьбу лучше других знал Девятаев, что и в Заксенхаузене и до сих пор здесь Дима держался прочно и надежно, Михаил попросил товарищей:

— Может, образумится парень…

— Смотри, сопляк-недоносок, — Соколов рванул Сердюкова за ухо. — Вмиг придавим.

«ПОЛИТИКАН»

Выдержка, выдержка, еще раз выдержка — вот что нужно было тем, кого спаяла мысль о побеге. Но порой сдавали нервы не только у молодых, как Дима, чуть было не срывались и другие.

В конце января, когда Девятаев начал отсчитывать седьмой месяц пленной жизни, над Узедомом взвились дьявольские ветры, день и ночь сыпавшие назойливым липучим снегом. Под густыми, тяжелыми облаками притих аэродром. Лишь иногда на дежурных машинах механики прогревали моторы. Но в небо не уходил ни один самолет.

Команду Соколова посылали перетаскивать камни на побережье, строить какие-то дощатые сарайчики. Самолеты стали дальше, стали недоступнее.

И снова они — рядом. На аэродром привезли груду плетеной лозы — маты для маскировки капониров.

Капонир — круговая обваловка из грунта. Если при налете авиации бомба разорвется поблизости, обваловка предохранит от осколков самолет в капонире. Это своего рода «аэропланный окоп». Из него два выхода. Передний, широкий, через который выкатывают крылатую машину. И другой, узкий, вроде как калитка для пеших.

Сегодня оба входа завалены снегом. К ним пленные подтаскивали маскировочные маты. Носили их, увязая в глубоком снегу, долбанки скользили. Под громоздкой ношей легко поскользнуться, ногу вывихнуть. И тогда от сегодняшнего вахмана пощады не жди.

Сегодня не вахман, а зверь. Еще утром, как только прошли аэродромные ворота, он для собственного удовольствия двинул замыкающего прикладом по спине.

Вахманы бывали разные. Тех, молодых, сильных эсэсовцев, которые одним ударом опрокидывали пленного на землю, почти не стало, их отправили на фронт. На замену дали старичков, более «дружелюбных», не столь озлобленных. С иными Володя Соколов даже находил «общий язык».

Один такой вахман разговаривал даже по-русски. И поблажку давал — то покажет местечко, где картошки можно найти, то табачком угостит. А один раз, пообедав в капонире, положил винтовку на снег, пододвинулся к костру, в котором пленные пекли картошку, вынул кисет и пустил по кругу, рассказал о себе.

— В России-то я бывал. В четырнадцатом году попал в плен, увезли на Урал, работал на заводе. Охраны почти никакой, не как теперь над вами, да и убегать не собирались. Встретилась мне девушка, Галей звать. Полюбил ее. Она и научила говорить меня по-русски. Дело к свадьбе шло, да дали команду по домам ехать, в Германию. Со слезами расстался я с Галей, долго забыть ее не мог, да и сейчас помню… Иногда даже во сне вижу. Протянет руку, до плеча дотронется, улыбнется…

Это было неслыханно… Вахман, немецкий солдат, который имел на каждого пленного запас зарядов в винтовочном патроннике, обойме и подсумках, отложив в сторонку оружие, рассказывал о России, явно сочувствуя ее сынам, волею несправедливости оказавшимся в горестном положении.

Неожиданно старый вахман, подтянув винтовку, энергично поднялся и приказал:

— Начинайте работать! И — ни слова!

Вахман первым заметил бригадира, вышагивающего от офицерской столовой.

Пленные не пожалели, что картошка сгорела в костре, и они ей не полакомились.

На сборе в лесу озабоченно обсуждали: такого вахмана при захвате самолета и убивать жалко… Поручили Соколову «прощупать» его капитальней. А что, если он согласится «добровольно» отдать «хейнкель»? Свяжут старичка в капонире, а сами… Или и он согласится перелететь?..

Потом Соколов поведал:

— Нет, не согласился. И рад бы помочь, да если русские насильно увезут его, то весь его род в Германии будет истреблен. Оказал, что никакого разговора между нами не было. А охранять нас он не станет, попросится в другое место.

Занял пост старичка здоровенный молодой верзила «нордической породы». И сегодня от него хорошего не жди.

А тут, как на грех, Девятаев поскользнулся. Подвернув ногу, упал на снег, сбросил тяжеленную ношу.

— Встать, свинья! — закричал вахман, начал пинать сапогами в грудь и спину.

Товарищи помогли Михаилу подняться. Он еле-еле держался на одной ноге. А вахман, ударив палкой, приказал поднять маскировочный мат.

Девятаев сунул руку в карман. Товарищи знали: в кармане нож.

Кутергин успел схватить его за локоть.

— Ты что? — грозно прошипел над ухом.

Петр помог донести груз до капонира.

Хорошо, что это был последний груз и в конце рабочего дня. Может, только потому не случилось неминуемой беды.