Читаем Сотый шанс полностью

Соколов, надежно втершийся в доверие к немцам, сделал так, что его бригаду после метельной ночи направили разгребать снег возле самолетных стоянок.

К той поре Девятаев уже облюбовал новенький «хейнкель». Он стоял ближе других, где обычно работала бригада. Трое наблюдали за ним особенно пристально. Знали, что он какой-то «особый». По утрам на нем прогревали моторы, но ни разу не подвешивали бомбы. А когда возвращался из полета, к нему, как правило, на легковых машинах подъезжало, но словам Володи, ракетное начальство.

Откидывая снег с рулежной дорожки, бригада Соколова подошла вплотную к капониру, в котором стоял «хейнкель». Площадку возле него расчистили и подмели немцы. Володя сказал мастеру, что неплохо бы утрамбовать вал капонира, не то ветер вновь его распушит, разметет.

— Гут, гут! — одобрил старичок.

Мастер любил аккуратность и, как правило, инициативу «старательного» Володи всегда одобрял. Мастер вообще был покладист и порою до «ручного» доверчив. Хотя свое модное гражданское пальто и подпоясывал офицерским ремнем с парабеллумом в кобуре, как-то в шутливом разговоре с Соколовым признался, что стрелять из пистолета не может, близорукие глаза даже мушку не видят. Он с удовольствием выбросил бы парабеллум, который при ходьбе бьет по бедру, да приказ строгий: имеешь дело с пленными, имей и оружие.

Девятаев, Кривоногов и Соколов, увязая в снегу, поднялись на вал капонира. Механики, копошившиеся у самолета, прикрикнули было на них, но поскольку рядом были мастер и вахман, успокоились.

Вблизи «хейнкеля» Девятаев бывал и раньше. Догадливый Соколов умел по «велению» мастера так водить бригаду, что она часто шествовала мимо капониров, а на обед останавливалась неподалеку от свалки разбитых самолетов у разбитого ангара.

Володя ловко проторил сюда тропинку. Кирпичи на пешеходных дорожках по аэродрому были побиты, выщерблены. И Соколов сказал:

— Герр мастер, надо бы починить дорожки. А то и некрасиво, и запнуться на них можно.

Прорабу Володина «старательность» пришлась по душе, он похвалил его, но сослался на нехватку кирпича.

— А вон от ангара остались. Все равно там они не нужны.

И стало у бригады постоянное место, куда привозили ей «зупу». В отдельной посуде был и обед для вахмана. И если пленные проглатывали бурду холодной, то первое и второе блюда для вахмана подогревали. Это опять была «инициатива» Соколова. За полчаса до перерыва помощник капо посылал кого-нибудь, чаще всего Девятаева, набрать дровишек для костра, надергать из стога за ангаром сухого сена или наломать там же камыша и устроить подстилку, на которую вахман присядет покушать.

После обеда тот же Девятаев снова бежал к водопроводному крану за ангаром помыть кастрюлю, миску, чашку вахмана.

А за ангаром была свалка покореженных самолетов.

Набрав дровишек, которых на свалке было вдосталь, или поставив кастрюлю вахмана под водопроводную струю, русский летчик успевал залезть в кабину сбитого «хейнкеля», потрогать рычажки и штурвальчики, отодрать с приборной доски одну-две пояснительных пластинки и упрятать их за пазухой. Вахман в это время блаженно покуривал сигарету.

По вечерам Володя переводил надписи.

…Деревянными лопатами трое разравнивали, долбанками утаптывали снег на гребне. Внизу, в чаше капонира, совсем рядом, словно на блюдце, покоился дюралевый «хейнкель».

Пилот поднялся в кабину, что-то крикнул механикам. Те подкатили тележку с черным ящиком. От него подали летчику кабель.

«Аккумуляторная тележка», — догадался Девятаев и, забыв о лопате, уставился взглядом на кабину.

Механики сняли чехлы с винтов и моторов. Летчик оглянулся и увидел пленного, хлюпкого зеваку с выпученными глазами. Видимо, подумал: «Ну, любуйся, дуралей», — и открыл фонарь.

Михаил, опасаясь, что вахман может понять, отчего пленный перестал разгребать снег, затоптался на одном месте, будто утрамбовывая его. А глаз от кабины не отрывал.

Рука летчика коснулась кнопки на приборной доске.

«Стартер», — отметил про себя летчик с деревянной лопатой.

Левый винт неторопливо, как бы нехотя, провернулся, забегал быстрее. Фыркнув раза три-четыре, ровно забасил мотор.

Немец еще раз оглянулся на русского «ротозея», и с нарочитой небрежностью запустил второй двигатель.

Левой рукой перевел сектор газа одного мотора, второго, и они загрохотали ровно, не опережая один другого, а как и нужно, — в унисон.

Когда Девятаеву торопливо и скрытно удавалось забираться в кабины разбитых самолетов, там он уяснял последовательность, с какой нужно нажимать на кнопки и рычажки. Он проделывал это, условно запуская моторы. Теперь воочию увидел, как все делается. Немецкий летчик преподнес ему неоценимый практический урок.

За него можно бы сказать спасибо…

А немцу, видать, захотелось порисоваться еще.