Читаем Сотник Лонгин полностью

Наутро двинулись в путь. Сначала иудей шел наравне со всеми, но затем место укуса сильно покраснело, воспалилось, а на другой день началась лихорадка… Густо красного, сотрясаемого дрожью, человека посадили на верблюда. Азербад шел рядом, следя за тем, дабы иудей, одолеваемый болезнью и слабостью, не свалился с него на камни. Якоб с трудом держался на горбатом звере, обливался потом и часто жалобно просил пить. Азербад, сочувствуя страданиям старика, поил его своею водой, хотя ее запас и был на исходе. Воду теперь расходовали бережно, дорожа каждой каплею. Верблюды – и те были вымотаны жарою и нехваткой корма, – обвисли опустошенные горбы. Азербаду, который делился водою со стариком, приходилось туго. Истомленный жаждою, юноша с трудом держался на ногах. Его силы были на исходе. По сторонам в призрачном мареве чудился блеск зеркальной глади, поднимались ввысь очертания пальм. Доносился обманчивый плеск воды. Выплывали миражи…

Казалось, что страданиям нет конца, как и этому бескрайнему морю пустыни, и что здесь он найдет свою погибель, как иудей Якоб, который скончался накануне ночью, не достигнув спасительной Пальмиры. Тогда, при виде быстро остывшего старика, Азербад дал волю слезам. Обнаружив мертвое тело, маги долго не могли решить, как с ним поступить, – так, чтобы не оскверниться и соблюсти свои обычаи, которые запрещали погребать в земле и предавать тело мертвеца огню. Иудеев, которые могли бы похоронить своего сородича согласно обычаям Израиля, в караване не оказалось. Был брошен клич по лагерю, но никто не вызвался предать земле тело, покинутое духом. Близился рассвет, и надо было что-то делать. Тогда Азербад, болезненно переживая смерть старика, собрал со всей округи камней и осторожно обложил ими тело иудея на том самом месте, где оно лежало, заглянув напоследок в отверстые черные глаза старика, что более не излучали света жизни.

Теперь силы Азербада были на исходе. Он с трудом передвигал ногами. Печать страдания лежала на обветренном лице его. Старик Хушедар сжалился над юношей, поделился с ним своими остатками воды. Мехи были пусты. Некоторые люди, шедшие с караваном, падали на камни в изнеможении, и не было никого, кто мог бы прийти к ним на помощь… В конце дня, когда солнце приближалось к западному краю земли, чтобы вскоре исчезнуть в глубинах мрака, впереди показались расплывчатые очертания древнего города.

– Снова меня тревожат эти видения, – мрачно то ли вслух, то ли про себя проговорил Азербад. Но вдруг раздались голоса, звучащие с ликованием:

– Тадмор. Это Тадмор! Мы почти пришли…

Надежда, потерянная после смерти старика-иудея, вернулась к юноше и придала ему сил, которых хватило для последнего рывка. Теперь он уже мог отчетливо разглядеть сложенные из камня стены домов и стволы пальм, увенчанные раскидистыми ветвями. В лучах заходящего солнца отражался блеск водной глади, который радовал глаз. Сомнения не было – они добрались! Впереди – посреди бескрайнего моря желтых песков – лежал зеленый остров. Оазис.

Изнывающие от жажды люди бежали к пруду с чистой сладкой водою, – они радовались и плескались как дети. И жадно пили живительную влагу. В Пальмире наши путешественники запаслись водою и свежими финиками и, отдохнув несколько дней, продолжили путь, а на седьмой день благополучно достигли сирийского Дамаска.

***

В Птолемаиде (Акко) пути торгового каравана и вавилонских магов разошлись. Навьюченные верблюды двинулись далее в Египет по добротно вымощенной Приморской дороге. Персидские жрецы остановились в гостинице. В пути они лишились своего иудейского проводника, а потому пришлось искать нового. Кроме того, они нуждались в новом транспорте. Вскоре маги нашли подходящего перевозчика из иудеев, который за приемлемую плату согласился доставить их в град Ерушалаим. На другой день двинулись в путь, погрузив в крытую повозку, запряженную гнедой лошадкой, свои дорожные припасы и дары, предназначенные для Царя. Иудей, приняв троих незнакомцев за язычников, лишний раз рта не раскрывал и спокойно правил лошадью, которая бежала рысью по каменистой дороге. Они все дальше уезжали от моря, вглубь холмистой Галилеи. Азербад сидел в повозке, разглядывая окружающую местность, которая выгодно отличалась от Сирийской пустыни зарослями кустарников, покрывающими склоны невысоких холмов, и широкими дубравами, протянувшимися вдоль реки Кишон. Вдалеке поднимались горы Кармель, утопающие в зелени виноградников и оливковых рощ. Повозка, поскрипывая, катилась мимо возделанных полей и крохотных селений, насчитывавших порой всего несколько дворов.

Ехали весь день, а ближе к вечеру впереди показался холм, на вершине которого раскинулись городские строения.

– Как называется это место? – обратился Азербад к вознице. Иудей, – его звали Мойше, – долго молчал, а потом неохотно отозвался:

– Ципори, – и, не прибавив более ни слова, снова замолк. Но юношу на сей раз не удовлетворил односложный ответ возницы, и он полез к нему с расспросами:

– А что на вашем языке означает это слово?