Читаем Сотник полностью

— О том грамота составлена, — Корней извлёк из-за пазухи лист пергамента. — И скреплена сотенной печатью! А я, как воевода Погорынский, грамоту ту утвердил! А ещё в грамоте той сказано, что быть вам отныне розмыслами в воеводской службе. Прими за себя и своих людей!

Воевода с поклоном передал грамоту. Сучок дрожащей рукой принял и кое-как, чуть не упав, поклонился в ответ. И упал бы, да Алёна подхватила.

— Хозяйка, а ну налей нам! — Вся торжественность из Корнея как-то разом ушла, — Чай, есть за что!

Они сели за стол, выпили, закусили, потом еще и ещё… Корней нахваливал хозяйку, но засиживаться всё же не стал. Прощаясь, воевода так расчувствовался, что сграбастал Сучка, притянул к себе и вдруг, неожиданно твёрдо и жёстко, но так, чтобы слышал один плотницкий старшина, сказал:

— Ты, Кондрат, себя без вины не вини. Чего вытаращился? Не ты первый, не ты последний — у меня-то счет поболее твоего! Ты всё правильно сделал — не всякий десятник лучше бы справился. А кому голову сложить — это не мы, а судьба воинская решает.

Он отстранил Сучка, снова прижал к груди и уже на другое ухо зашипел змеёй:

— Увижу, что себя жрёшь — душу выбью, но сдохнуть не дам, не надейся! Тебе ещё их детишек поднимать! Мастеров половину выбило, а я за тебя новых подбирать и учить не стану. Вот про что тебе думать надо! И Бурея держись: зверь зверем, а свое дело знает. Тем более, вы, голуби сизокрылые, вон как спелись, ядрена Матрена!

После ухода Корнея Сучок прилёг на лавку отдохнуть — силёнок у него и в самом деле не хватало, а денёк выдался тот ещё. Не успел лечь, как всей толпой пожаловали прежние невесёлые мысли, но сегодня среди них пробивались и другие.

"Простите меня, други, если сможете, но нельзя было иначе — не сами холопы поднялись. Из-за болота их мутили! И вои, которых мы побили, тоже оттуда… Сожгли бы Ратное, так и нам не жить. Всем. Не оставили бы… Моя вина, что вы полегли — херовый из меня воевода, да другого тогда не сыскалось. Простите, что сам выжил — не чаял я. Само так вышло… В долгу я перед вами… И артель вся в долгу! Вон она нам через что воля выпала, как ты, Пахом, и говорил… Вы, братья, за семейства-то не беспокойтесь — не бросим. Я не брошу! И детишек в люди выведу! А коли сам голову сложу — другие найдутся!"

И тут показалось плотницкому старшине, что в горнице стоят Матица, Скобель, Пахом Тесло и Отвес, да не такие — порубленные, окровавленные, как приходили к нему каждую ночь, а живые: вот Матица скалит зубы, готовясь подначить, вот Скобель запустил пятерню под шапку — думает, вот Отвес глаз свой прищурил, а вот и Пахом что-то сказать собирается…

И сказал, да не только он — все павшие под стенами Ратного плотники заговорили разом. Губы их не шевелились, но Кондратий Сучок каждого слышал отчётливо:

— Не казни себя, старшина, не успел бы ты! Спаси тебя Бог, что с крысолюдом тем за меня расчёлся, — это Матица.

— Сам говорил — всяко бывает! Не грызи себя, — это Скобель.

— Нам тут хорошо, точно говорю. В своё время и сам увидишь. Только не торопись — тебе за нас жить! — это Отвес.

— Верно Отвес сказал! Жить тебе надо, Кондрат, детишек своих поднимать… Будут они у тебя! И наших ты не бросишь, знаю! Дома людям строить, храм каменный, что мечтал… И за топор браться да в бой идти, коли нужда припрёт… Будь счастлив, старшина, свидимся ещё! — это Пахом Тесло.

Алёна на цыпочках подошла к лавке и накрыла Сучка тулупчиком — Кондратий спал.

Утром ни свет ни заря на Алёнино подворье вломился Бурей. Алёна грудью встала на защиту покоя своего Кондрата и даже принудила обозного старшину предпринять тактическое отступление от крыльца к воротам, где виднелись запряжённые сани, на облучке которых примостился зашуганный Буреев холоп. На этом последнем рубеже Бурей встал насмерть. Поняв, что захватить эту позицию не выйдет, Алёна вступила в переговоры:

— Да пойми ты, Серафим Ипатьевич, спит он ещё — слабый совсем!

— Хрр, а я о чём соседка? — Бурей трубно высморкался. — Оттого и пришёл с самого с ранья! До крепости далеко, а быстро не поедешь! С бережением надо. Чай, знаю как!

— Дядька Серафим, как раненых возить, никто лучше тебя не знает, — Алёна решила, что доля лести не помешает. — Но, может, не сегодня? Пусть окрепнет. И Настёна говорила…

— Матушка Настёна знает, да только не понимает! — мотнул башкой обозный старшина. — Сейчас ему в крепость съездить любого зелья нужнее! И не спорь! Иди, поднимай своего!