Читаем Сотник полностью

Дзынь-бом, дзынь-бом! Звон молотов казался нестерпимым. Их гулко-звонкие удары отдавались в висках и оттуда расходились волнами по всему телу. Одинокая мысль заползала в голову, как полупридушенный червяк, то и дело останавливаясь и норовя сдохнуть.

"О-хо-хоо… Чего это кузнецы так дилимбонят? Никак, Кузька с Мудилой спелись… Совсем спасу от них не стало… И чего ночью? Дня мало?"

Тут Мудила с одной стороны, а Кузьма с другой со всей дури влепили молотами прямо в виски плотницкому старшине. Вместе с чувством расплющивающейся головы пришло осознание себя, времени и пространства. А также того, что кузнечных дел мастеров рядом не наблюдается.

"М-мать!! Утро уже! Етит твою в качель, утро!! На работу пора! А где мы? Ёрш твою, чего было-то?! Вставать надо, там разберёмся… Ещё Шкрябка и Гаркун со мной были вроде… Они-то где?"

Сучок открыл глаза. Веки подчинялись с трудом, всё время норовя рухнуть обратно. Мир предстал пред плотницким старшиной серым, размытым и нечётким, а голова просто взорвалась болью. Мало того, внутренности вдруг запросились наружу, солнце не ко времени прорезало безжалостно ярким лучом окружающую серость и, как кнутом, хлестнуло по глазам. Но и этого оказалось мало неведомым мучителям раба божия Кондратия: внезапно он осознал, что во рту его ночевало целое половецкое кочевье, причём со всеми лошадьми, баранами и козлами, и подлые половцы не только выпили всю воду в округе, но ещё и обильно нагадили.

— Старшина? — раздалось откуда-то сверху.

— Ыхо? — втрое распухший, сухой и жесткий, как наждак, язык не желал слушаться хозяина.

Сучок с трудом снова открыл глаза и, кряхтя, словно столетний дед, сел. Всё его тело отозвалось на такое неслыханное издевательство резкой болью; болело всё, даже то, о существовании чего он до сего часа не догадывался, а голова вовсе вообразила себя колоколом с соборной колокольни. Выждав, когда перед глазами перестанут переливаться цветные круги, а яркие и весьма шустрые мухи начнут мельтешить помедленнее, плотницкий старшина всё же сумел рассмотреть стоящих над ним пятерых конных и оружных отроков.

— Чыхо надо? — язык повиновался уже лучше.

— Старшина, утро уже! — Урядник с трудом сдерживал смех. — Мы тут порты ваши привезли…

— И на том спасибо! — Стыд, боль и злость придали Сучку силы достаточные для того, чтобы встать. — Где одёжа-то?

Урядник кивнул одному из отроков. Конопатый парень слегка тронул коня каблуками и, поравнявшись с жертвой яблоневки, протянул ему свёрток.

— Благодарствую! — Сучок с трудом сохранял равновесие, пытаясь натянуть портки, одновременно косясь и на храпящих товарищей, и на героически сдерживающих смех отроков. — Что одёжку сыскали — молодцы, спасибо, а теперь ступайте, недосуг нам.

— Ничего не выйдет, старшина. Вы возле табуна колобродили, коней перепугали, детишки холопские, пастухи которые, чуть заиками не поделались, стража на стенах и та вопли ваши слышала, думали, нечисть завелась. Потом, как молитву услыхали, поняли… Велено вас к бояричу вести.

— Да ты что?! — привычно вскинулся Сучок, но вдруг скривился от головной боли, а также неожиданного и непривычного чувства раскаяния, и махнул рукой. — Ладно, твоё дело служивое. Помогите лучше мужей на ноги поднять и воды дайте, а?

"Етит твою, перед сопляками стыдно… Дожил! Сейчас пойдём, во чистом поле три дубочка… Даже драться неохота. Не с чего — сам дураком выставился… Ох, как башка-то трещит! Как стая дятлов поселилась и долбит…

Парни-то ни в чём не виноваты — служба у них. Велели привести и приведут.

Так ведь и у меня служба! Артельным моим служба, Алёне служба, мастерству, красоте, будь она неладна! И хозяевам служба, никуда не денешься! А я, м-мать… Это что ж, я чуть опять своих в малину срать не сводил?! Виниться теперь перед бояричем этим недопоротым придётся?

А и повинюсь, ради артели-то! Да и правы они! Ох, мутит-то как… Ну дела-а-а…"

— Возьми, старшина. — Старший разъезда протянул мастеру флягу.

— Благодарствую, урядник, прости, не знаю, как звать. — Сучок запрокинул голову и одним глотком высосал воду.