Выболтать он ничего не выболтал, но в какой-то момент понял, что говорит стихами — слова "никто спасти не властен" зацепили его, и по странной ассоциации всплыли ОТТУДА слова песни о том, как рыбак позавидовал умению Спасителя ходить по воде. Вот только не понял ни того, что просто так этот дар не получают, ни того, что каждому дается по той цене, которую он готов заплатить. Михаил совершенно не помнил мотив, но слова сами собой ложились на привычный уху человека двенадцатого века речитатив.

— Ох ты! Хороши вирши! — поразился Феофан, вслушиваясь. — Сам сочинил? А ну-ка, повтори, запомнить хочу.

— Песня это… — пояснил Мишка и привычно соврал: — Сама придумалась… В походе, когда отца Михаила вспоминал.

— Песня? А ну-ка, напой…

— Так поздно уже, братию побеспокоим. Спят уже все небось.

— А и черт с ними! Я своего брата во Христе помянуть желаю! — Cвятой отец решительно саданул кружкой по столу, но вдруг передумал: — Пусть спят! Идем!

Феофан вел его какими-то темными переходами, пошатываясь и спотыкаясь. Мишка бы там и днем дороги не нашел, но Стрежень хорошо знал свою обитель, и они довольно скоро выбрались из недр монастырских закоулков и оказались на задворках возле неприметной калитки, закрытой на засов. Когда монах отворил ее, то выяснилось, что выходила та калитка на болотистый берег речки Язды. С трудом пробравшись по узкой тропинке под самой стеной, они оказались на относительно широкой площадке, выходившей к заводи с небольшими мостками. Рос там только какой-то куст, да вместо скамьи лежало поваленное дерево.

— Давай песню! — скомандовал Феофан, усевшись на нем. — Говори слова! Споем… Для отца Михаила… — Он извлек из-за пазухи прихваченный из кельи небольшой кувшин, отхлебнул из него и протянул Мишке: — Помянем… Помянем и споем…

Так и закончился для Мишки этот день — песней, которую они вдвоем с "особистом", на диво быстро для пьяного запомнившим слова, в два хмельных голоса и под аккомпанемент осеннего ветра затянули над темной и озябшей рекой:

— А когда надоест, возвращайся назад…

От чего у обоих на глазах выступали слезы — то ли от злого ветра, то ли от слов песни, то ли от воспоминаний — они и сами не знали.

Глава 5

На следующий день у Мишки пухла голова, и не понять, от чего больше — то ли от бдения со Стрежнем, то ли от тревожных предчувствий, ибо слишком отчетливо наблюдал, как нарастающий всеобщий интерес к его персоне вот-вот достигнет своего апогея и… А вот что именно "и", пока даже предположить не получалось. Что-то не просто назревало — давно уже вызрело, и чем этот переспелый "плод" для него обернется — неведомо. И только ли для него? Если о том, что конкретно затевается, и думать не стоило — при отсутствии точной информации высчитать параметры той самой ямы, в которой ему, судя по всему, придется отрабатывать все выданные ему авансы, не представлялось возможным — то кое-какие предварительные выводы напрашивались сами собой.

"Итак, сэр, что мы имеем? Дуньку бабы чуть не за косу в невесты волокут, князь с вами разве что не советуется, "особист" в лучшие друзья набивается, в вашем обществе водку… то есть вино пьянствует и "песни жалистные" под стенами монастыря распевает, Илларион… Вот только он один и молчит пока, хотя свое благорасположение выказал и откуда-то выкопал и сосватал в Ратное вместо покойного отца Михаила аж целого грека — отца Меркурия. При этом выправка у нового попа такая, что дедушка Корней обзавидуется. А про орден иеромонах вроде как и забыл.

Ну да, забыл он — аж три раза! Да еще прабабка Варвара Нинею с какой-то радости подогнала… Или Нинея ее? Хрен этих "бабушек" разберет.

Интересно, князь Туровский в этой очереди тоже стоит? Побыстрей бы вернулся, что ли: при нем хоть что-то прояснится…"