Читаем Сошел с ума полностью

Володя что-то растерянно крикнул вслед, я рукой махнул: мол, оставайся, пей. Бугаев возле лифта не было, не было их и в подъезде. Они сидели в серой «вольво» и о чем-то беседовали. Проветривались на сквознячке: дверцы распахнуты. Увидев нас, бугаи выкатились наружу. Вид дружелюбный, но морды у обоих, как у близняшек, синюшные, с багровыми подтеками. На Лизу смотрели со спокойным удовлетворением. Понятно было, что какое-то важное решение они уже приняли, но, как дисциплинированные сотрудники, ждали распоряжения начальства.

Лиза протянула им сумку с пистолетами. Бугаи по очереди в нее заглянули и сказали:

— Ага!

Один из них сел за баранку, второй рядом с ним, а мы трое — на заднее сидение.

— Ну что, шеф, прямо на склад? — спросил «перебитый нос», не поворачивая головы.

— Сперва в контору.

Поехали с ветерком, не соблюдая правил. Да впрочем, никакая уважающая себя иномарка их давно не соблюдает. Правила писаны для бледнолицых хануриков, разъезжающих в своих вонючих «жигуленках», «запорожцах» и «москвичах». Хозяева иномарок от гаишников откупаются, чем солидно поддерживают их домашний бюджет, а залупнувшихся хануриков, в случае дорожного казуса, урезонивают подручными средствами. Володя недавно рассказал печальную историю, как его бес попутал и он именно залупнулся, но, правда, не сильно. На трассе ему нагло подрезал нос шестиместный «шевроле», и он, будучи с крепкого бодуна, обогнал нахалов и, высунувшись в окно, обозвал водителя «чайником» и для убедительности покрутил пальцем у виска. На ближайшем светофоре, на красном свете из «шевроле» вылезли трое костоломов, выволокли Володю из машины и минуты три, до зеленого света, месили по асфальту, весело приговаривая: «Ах ты шалунишка! Разве можно на папочку лапу задирать?..» Экзекуция вершилась при молчаливом одобрении длинной очереди автомобилей и двух ментов в гаишном «пенале». Все понимали, что нехорошо задирать тех, кто заведомо сильнее. Володя потом с неделю отлеживался дома, но никого не винил, кроме себя…

По дороге никто не разговаривал, но я бы не назвал молчание дружеским. Бугаи громко в унисон сопели, время от времени кто-нибудь издавал невнятное угрожающее междометие, и Федоренко, клевавший носом рядом со мной, вскидывался и, словно читая мысли бугаев, успокоительно бурчал:

— Ничего, ребята, ничего. Потерпите немного!

Лиза, рассеянно улыбаясь, глядела в окно, а я, спросив у нее разрешения, курил. Я понимал, что, возможно, это мое последнее путешествие по любимому городу, но почему-то не грустил. Даже привычный страх свернулся мягким клубочком под сердцем и почти не беспокоил. Смешно сказать, но я чувствовал некое приятное освобождение от утомительной суеты всей прожитой жизни. Трудно объяснить, но это было так.

Приехали в контору, где я уже бывал однажды. Бугаи остались в машине смаковать свою тяжелую думу, а мы трое вошли в здание, где хмурый охранник у входа, увидев Федоренко с разбитым лицом, молча посторонился.

В приемной пышнотелая секретарша, похожая на раскрашенную матрешку, попросила подождать:

— У Сидора Аверьяновича пресса. Присядьте вот здесь, пожалуйста.

Похоже, девица прошла отменную выучку, прежде чем обернуться в два ярких лоскутка ткани и усесться за этот стол. Помятый вид Федоренко не произвел на нее никакого впечатления. Но все же, когда он с упорством идиота раз пять примерил на нос разбитые очки, то так, то этак, она не выдержала:

— Иван Викторович, может быть, позвонить доктору?

— Заткнись, — лаконично ответил Федоренко.

Ждать пришлось недолго. Дверь кабинета отворилась, и оттуда вывалились две спелые дамочки, обвешанные аппаратурой, и следом выступил солидный молодой человек, затянутый в светлый льняной костюм, с толстым задом и с высокомерно-блудливым выражением бородатого, приятно знакомого лица. Один из модных телеведущих, чьи кривляния и сокрушительные по лживости и кретинизму сентенции два-три раза в неделю заставляли меня бросаться на телевизор, как на вражеский дзот. Сейчас мы имели честь полюбоваться им воочию, и не скажу, что впечатление было пристойнее, чем на экране — сытый, ухоженный, вихляющийся, интеллектуальный ублюдок. Телевизионная тусовка прошелестела по приемной, как стайка привидений, но из реального мира они, конечно, так просто не исчезнут.

— Ой, — пискнула Лиза. — Хочу автограф!

Никто ей не ответил. Настал наш черед идти в кабинет.

Вельяминов ничуть не изменился со времени нашей последней (и единственной) встречи — бешеный взгляд темно-синих глаз, дергающаяся щека, — зато со мной произошло достаточно метаморфоз, поэтому я не стал, как в прошлый раз, торчать посреди комнаты, а сразу уселся в удобное кресло. Лиза примостилась рядышком.

Она как раз первая заинтересовала Сидора Аверьяновича:

— Кто такая? Зачем здесь?

— Трубецкого шпионка, — Федоренко стоял посреди ковра, руки по швам, в одной руке раскуроченная оправа. — За писателем увязалась.

Сидор Аверьянович вгляделся в подчиненного внимательнее, уголки губ скривились в ухмылке:

— Кто это тебя так, Иван?

— Вот эта стерва.