Читаем Сорняк полностью

Стойко держалась только наша компания – в том числе по причине кровного родства. Но я знал, что и нас не хватит надолго.

Мы старались избегать ссор и размолвок, однако уголовная полиция не дремала и начинала изводить нас. Именно в те годы государство, которое бездействовало веками, вдруг решило показать свою силу в тюрьме. Заключенные, которые прежде жили довольно сносно, не могли понять причин столь сильного ужесточения режима.

Неужто все дело в строгом соблюдении закона? Что за чертовщина…

Наконец начался суд.

В зале заседания, примыкавшем к тюрьме, было отгорожено пространство, где на скамьях могло разместиться более сотни подсудимых.

Клетки слева предназначались для нас, членов “Стидды”. Какими же мы были молодыми, даже юными: иным еще не исполнилось и тридцати лет. Отправляясь на первое слушание, мы умудрились даже принарядиться. Оделись с шиком, даже, пожалуй, излишним. Ведь в зале суда были журналисты и телевидение, а нам нельзя было ударить в грязь лицом.

Справа находились клетки со стариками мафиози – они вырядились, как крестьяне к воскресной мессе. Униженные и смиренные, они уселись на скамьи. Процесс длился более года, и никто из них не хотел давать показаний. Иногда кто-нибудь поднимал руку, чтобы робко, до тошноты робко, попроситься в туалет: все они страдали от воспаления простаты. Но за кротостью и покорностью судьбе – все мы знали это – скрывались хитрость и безжалостный фанатизм. А мы были зелеными юнцами, отчаянными и очень глупыми.

В тот первый день в суд пришли наши родственники. Они сидели вместе с остальной публикой, далеко от нас. Им запретили обмениваться с заключенными любыми знаками, возбранялось даже здороваться с обвиняемыми, иначе родственников немедленно удалили бы из зала.

Я сразу различил в толпе мать и сестер, они искали свободное место. Увидев меня, они заулыбались. Но я понимал, что это вымученные улыбки.

Рядом с матерью я заметил симпатичную блондинку. Меня чуть удар не хватил: Ирина?! Я поспешно спрятался за спинами товарищей. Она не должна видеть меня таким жалким, в этой клетке, куда нас затолкали, как цыплят на суп. Разумеется, она не признает во мне того Антонио, с которым занималась любовью на лестничной площадке. Пять лет тюрьмы явно не скрасили меня, и я не желал, чтобы она видела меня таким. Пусть сохранит обо мне светлое воспоминание. Я махнул рукой своему адвокату, чтобы тот подошел ко мне, пока Ирина отчаянно пробивалась сквозь толпу к клетке, пытаясь отыскать меня и поздороваться. Я попросил адвоката передать моим родным, что мне пришлось уйти в камеру и я вернусь только после того, как Ирина уйдет. Адвокат направился к ним, и вскоре взгляды матери, сестер и Ирины обратились в мою сторону – тогда я одарил их своей самой очаровательной улыбкой и послал воздушный поцелуй.

Прежде чем пришли судьи и началась перекличка, я предупредил полицейских, что плохо себя чувствую, и попросил отвести меня в камеру. Оказавшись в камере, я бросился на койку и стал размышлять над своим решением. Я поступил правильно. Я вспоминал те грустные дни, когда моя мать вставала на рассвете, чтобы приготовить еду отцу, вспоминал долгий путь к тюрьме и бесконечное ожидание перед дверью зала свиданий. Нет. Довольно воспоминаний.

Я заметил, как сильно постарела моя мать за годы, пока отец сидел за решеткой. Я не хотел, чтобы женщина, которую я люблю, принесла себя в жертву: со временем она возненавидела бы меня, и лучше покончить с этой историей раз и навсегда.

В отличие от своих товарищей, которые продолжали тратить миллионы лир на адвокатов, я прекрасно понимал, что для нас нет надежды на спасение. Бесполезно обращаться за помощью к силам правопорядка. Никто не спасет нас от тюрьмы. Слишком много наших прежних сообщников сотрудничало с правосудием, а обвинители наверняка в сговоре со следователями.

Как бы то ни было, посовещавшись с товарищами, я предложил им публичное покаяние – так мы хотя бы избежим пожизненного заключения. Но мое предложение поддержали лишь единицы, большинство же отвергло его с презрением. Итак, нам пришлось уступить. Было совершенно очевидно, что мы обрекаем себя на погребение заживо. Неужели мои товарищи могли питать какие-то надежды?

– Мы не мафия, – пытался я убедить своих друзей, – однако начинаем вести себя, как мафиози. Разве вы не понимаете, что мы играем по их правилам и следуем закону круговой поруки? Разве не догадываетесь, что вас хотят упечь за решетку на всю жизнь? Усвойте же, мы станем сильней, если у нас появится надежда выйти на свободу.