Читаем Солнцедар полностью

Выдать свою легенду-заготовку Никита не успел; Алик, шмыгнув в коридор, вернулся с сахарно-красным арбузным обрубком. Откуда-то из-за батареи была вытянута чернильная бутыль грузинского вина. Стол стремительно очистился и засвежел омытыми стаканами.

Уже спустя время, всякий раз, когда в стекло набулькивали красненькое, в Никитиной голове неизменно всплывали те лакированные семечки на сочном розовом срезе, а в ушах начинали трещать цикады. Первая проба спиртного и первые алкогольные ассоциации были ещё на выпускном; потом, случалось, он назезюливался втихаря от родителей, но те синкопирующие хостинские цикады с арбузными семечками всё затмили.

Горлышко грузинского выстукивало морзянку об искристую слюду гранычей. Алика гнала похмельная лихорадка, ухватившаяся за железный повод — знакомство. И он был нескрываемо рад, радостью выпивохи, на законных основаниях освобожденного от мучительного выбора: принять с утра или осадить? Ситуация и Никиту подталкивала к одному выбору: вояк, говорят, легко обидеть отказом, разоблачить свою желторотость тоже нельзя. И, если честно, выпить ему хотелось, волнение никак не отпускало.

Выпили за знакомство. Рука с якорем нарезала арбуз. И Алик между прочим начал расспросы: откуда сам? Каким ветром? До какого здесь вялиться будешь?

Вино делало свою работу, даже с перебором. Растёбин расплылся на стуле и подпустил в голос такой преувеличенной бывалости, что пару раз поймал себя на мысли: неужто можно поверить всей этой безусой ахинее о том, что он состоит переводчиком при штабе Северного флота?

— Переводчик?

— Ага, с третьего курса иняза свалил, решил вот послужить.

— Пиджак, значит, — понимающе кивнул чернявый.

— В смысле?

— В смысле, двубортный, — усмехнулся Алик, — то бишь, говорю, с института. Может, знаешь Васю Козлова, тоже ваш штабист из оперативного отдела?

Вино молотило кровь. Никиту зашибло с полстакана.

«Васю? Кто ж его не знает», — хотелось ляпнуть в запале.

— Не, вроде не слышал, — едва он сдержался, — штаб-то большой.

— Одну мореходку с ним кончали. Всё равно, будешь обратно, привет ему от Алика Мурзянова.

— Не вопрос.

Хоть и пиджак, но с флотским перекроем. К тому же, потенциальный знакомец Васи Козлова. Алик доверительно сиял, брызжа смолью глаз. Новичку была очерчена вся санаторная диспозиция, и, по правде, выходила какая-то неразбериха. «В принципе, тут неплохо, но дерьмово: выпивку не пронести, через окно мечем; из баб только сестрички да полковничьи жены; а процедурами донимают почище гестапо. Спасают вылазки в город, а так — тюрьма тюрьмой. Домой хочу, в Арзамас — жена, родители, грядки… Соскучился, невмоготу. Мы ж с Яном в „Звезде“ случайно, наша „Аврора“ на Адлерской переполнена, видяевских раскидали кого куда, приходится здесь вот тухнуть».

С алкоголем — понятно, какой ни на есть, режим. Нехватка женщин и утомительные процедуры? Возможно. Никита никак не мог взять в толк насчёт тюрьмы: не похоже на казенный дом, да и отдых дело вроде добровольное.

Подмывало спросить.

Вопрос был опрометчиво задан. Лицо Алика, и без того недотёпистое, исполнилось искреннего замешательства, разбавленного жалостью к себе: даёшь, даже самый последний пиджак знает о наших обстоятельствах. Растёбин был меньше чем последний пиджак и, конечно, знать не знал, что для вернувшихся из автономного плавания каникулы у моря в обязаловку. Хоть стреляйся, но откоптиться 24 дня под солнцем будь любезен — реабилитация. Не знал он и того, что по причине этой принудительной благодати отдых моряки превращали в разгульный протест с дебошами и попранием режима: глядишь, быстрее отправят домой.

Подселили Никиту из соображений вынужденных. Сухопутных моряки не жаловали, но и не простаивать же квадратным метрам. Когда поступила заявка на койко-место для просолённого морского волка, приписанного к штабу Северного флота, судьба его была предрешена.

На ковре зашевелился каптри. В синхрон где-то под потолком ожила радиоточка, словно конечности подводника служили ей настраивающими антеннами. Ян долго и тяжко охал, проникновенно кого-то материл под марш физкультурников и сводку погоды. Двумя пальцами к губам попросил у Алика сигарету. Прикурив, встал, вышел в туалет. Пожурчал. Вернулся, сел на койку, блаженно привалившись к стене. Обвел Никиту с Аликом дымным раздраенным взглядом. То ли машинка с ним под ноль поработала, то ли облысеть успел, не разберешь. Нос сильный, с горбиной. Челюсти квадратом и грудь такая же, словно ему туда кубы загнали. Чуть выше среднего, но здоровый, хоть в одиночку на медведя. Горбоносый центурион, подумал Никита.

— Эй, на барже, — Алик помахал капитану, — пополнение. Растёбин эН Ка — с бирки который — прибыл. Звать Никита. Переводчик штабной. Североморск.

Роняя пепел на кустистую грудь, Ян строго сощурился на «вновь прибывшего с бирки»; трудно ворочая языком, поинтересовался:

— Толмач?

— В смысле? — не понял Растёбин.

— Ясно. Так каким, если не русским, владеешь?

— А-а…Французский, английский, немецкий.