Читаем Солнцедар полностью

Никита, порядочно ошарашенный, переваривал историю. Представить Позгалёва отчаянно мечущимся по Сочи… Нет, как-то нелепо… и горько. Вдвойне оттого, что и Никита, выходит, к этому приложил руку. Ладно, дело прошлое, чего уж теперь…

Он обескураженно потёр нос, на вопрос Олег Ивановича о «толковости нынешних» ответить забыл. Только подумал, мысленно удивившись: поразительно, как у старика белое вывернулось чёрным. Да и сам он когда-то придерживался, кажется, немного других взглядов. Наблюдая сейчас Майкова, Никита подумал, что через рентгенолога приоткрылось нечаянно нынешнее время, обнажило крохотный лоскуток себя. Посмотришь — кругом абсурд, перевёртыши, ходьба по кругу; а может, время только так и умеет двигаться вперед — выворачиваясь наружу прошлым… как плывущая медуза?

Разговор постепенно, как и следовало разговору между давними случайными знакомыми, начал выдыхаться. Никите захотелось уйти прямо сейчас — бог с ним, со снимком, сделаю потом, — но он вдруг вспомнил, что сидит полуголый — гусиная уже кожа: не удастся слинять по-быстрому.

— Так вам, значит, флюшку? — Майков оглядел его покрывшийся пупырышками торс.

— В смысле?

— Флюорографию грудной клетки…

— Вроде её.

— Пойдемте-ка. Я хоть и пенсионер уже никудышный, но вам по старой дружбе забабахаю такую флюшку! Да хоть цветную! В рамку — и на стену!

Вышли из проявочной. Сестричка освободила место у пульта. Майков встал за аппаратом, как шкипер за штурвалом.

— Тряхнём стариной!

Церемонным жестом указал Никите на ящик.

— Прошу! Щас-щас, просветим вас!

Растёбин шагнул внутрь, дверца с лязгом задвинулась. Стало темно, повеяло чем-то химическим. Горло сжала легкая тошнота: кроме майковских бубликов — с утра ничего.

— Прижаться грудью! Подбородок на полочку! Расправить плечи!

«… Расправить плечи», — вспомнилось ему вдруг. В ту последнюю ночь в Хосте, кажется, именно это себе обещал. Подрезать тесёмки, лямки, жгуты, упряжки… Нормальная, сбыточная… Сам себе- хозяин… Двенадцать лет…Да-а уж…

Щелкнуло что-то. Мерно, как кинопроектор зажужжало.

Перед глазами возникла бухта Тихая. Зелёные взгорья. Врезающийся в синеву воды мыс Видный, оперённый парусниками. Ян в фиолетовых трусах стоит на вершине Ахуна, машет ему лапой: «Давай, сюда! Высота-глубина — что надо!» Следом — улыбающееся лицо каптри уже под тёмной водой стальной тени. Он что-то говорит, и Никита по губам читает: «Перед сном еще раз вспомни август. У августа римский профиль, а у меня — так… первый бой, второй раунд. Вспомни Хосту. Хоста всё-таки от слова cost».

Сон… и не было ничего — ни Хосты, ни Яна, ни Североморска. Ещё там, у Баренцева моря, усадили на сеанс, и он до сих пор смотрит чужими глазами странное о себе кино. Проектор стрекочет, а встать, выйти из зала — никак. И на экране скользят новые кадры — тень крышки съедает уже не позгалёвское — его, Никитино, лицо. Справедливости ради: где бы я сейчас был, подумал Никита, если бы совсем плюнул на себя, даже и на такого, не совсем настоящего? Сейчас ты в ящике. А кто не в ящике? У каждого свой ящик обстоятельств. Тело — и то ящик. Ведь всё-таки пробовал, колупался в меру сил. Так уж и не пытался? Что-то ведь получилось. Не самый худший вариант. Получилось-то получилось. Что сбылось?…Чего он там возится? Быстрей уже делай свою флюху!

Аппарат застрекотал тише. Белый флигелёк утонул в листве, горы отдалились, исчезли парусники. Остался лишь пустынный простор воды и быстро гаснущее небо. Опять химический запах, темнота и обрывки голосов, рой голосов, среди которых — его, растерянный, за что-то цепляющийся: «А может, прав был тогда дуралей Мурз? Прямо как тот умник-философ сказал. Как же Мурз тогда сказал… Вот: ерунда эта ваша „Хвойная“. Завтра напишут на банке консервов, и будете молиться. Нет её. Абстракция. Есть только разные люди, в разных обстоятельствах… Всё относительно. Даже то, что сейчас мне так тошно. Умник верно подметил — проламывая стену, попадаешь всего лишь в соседнюю камеру. Главное — степень внутренней сво…».

— Не дышать!