Читаем Солдат императора полностью

С самого утра, пока похмельные матросики прибирали судно, я слонялся по палубе, отлавливал бойцов и заставлял чистить оружие и ремонтировать ремни на доспехах. Де Овилла был занят примерно тем же. Иногда мы сталкивались, и он дарил мне чрезвычайно интригующие взгляды. Что бы все это могло значить?

«Не приставал ли я к нему во сне?»

Чушь! Отставить! Мы тут на службе!

Садилось солнце, наступала ночь очередного дня. Я тупо пялился на закат и ни о чем не думал. Вымотался, честно говоря, за день. Не знаю отчего, но нешутейно устал.

Наилучшее место для отдыха и поглощения пользительного морского воздуха находилось на баке, который я и оккупировал, вальяжно привалясь к фальшборту. Солнышко дарило миру последние на сегодня сполохи, неумолимо погружаясь в багровеющий горизонт. И с чего я додумался в свое время сравнить ласковое светило с пауком? Я положительно отношусь к паукам, они мух и комаров поедают, но сравнение априори неверное, оскорбительное даже.

Хорошо-о-о-о-о-то как…

Наслаждался я относительным уединением не очень долго. А может быть, и долго, не помню. Потом я заметил, что рядом стоит дон Франциско и занимается тем же самым.

Некоторое время мы стояли молча и впитывали неповторимые флюиды безбрежного морского заката. Через некоторое время, совсем, надо сказать, небольшое, молчание сделалось неловким.

Бывает такое, вы знаете, стоит человек и помалкивает, совершенно наедине с собой. Подходит другой, и если они знакомы, совместное присутствие само собой образовывает из двух разных человек компанию. А молчать в компании долго невозможно – неосознанные культурные табу срабатывают. Вот почему, скажите, два друга-приятеля, оказавшись рядом, не могут совместно помолчать? Не знаю. Я вот не могу.

– Вечер добрый.

– Buenos noches, ага.

Не то чтобы мне хотелось избавиться от испанца, но о чем говорить на фоне вечности, было решительно неясно. А говорить что-то было надо. Я положил локти на фальшборт, сделал себе участливое лицо и начал нести дежурную вежливую чушь.

– Раненых у тебя, я слышал, немного?

– Немного.

– Все в порядке? Промыли, перевязали? Сам знаешь, царапина тоже бывает смертельной.

– Все хорошо. Ты как будто не знаешь.

– Я просто спросил. Нам еще до-о-о-лго воевать вместе. Считай это профессиональным интересом.

– Послушай, корабль не так велик, друг мой. Ты сам прекрасно знаешь, что и как с ранеными. Твои ребята точно так рядышком обретаются и получают точно такой уход. Обязательно говорить ни о чем?

Ну знаете… Какой требовательный.

Ваш верный рассказчик перестал лепить из физиономии маску благожелательности, повернулся к испанцу, оставив левый локоть подпирать планширь, а правый поместив в уютную развилку между рукоятью кинжала и собственным боком. Точно такую же позицию занял Франциско. Весь облик его говорил о продолжительной и серьезной беседе.

Я откашлялся.

– Говорить ни о чем я сам не люблю. Ты тоже? Ну тогда начинай говорить о чем-нибудь. – Прозвучало немного агрессивно, но, в конце концов, я к разговору его не приглашал. Де Овилла помялся, поковырял пальцем обшивку борта. Размышлял, видимо, обижаться или нет. Не обиделся.

– Послушай, Пауль. Ты человек опытный. Много повидавший. Хочу знать твое мнение: зачем это все? Что мы делаем? К чему?

Начина-а-а-ется…

– А ты не в курсе? Идем в Тунис, будем бить турок. – Отшутиться не вышло.

– Я не о том.

– А о чем?

– О том, что в мире творится. – В ответ я собрался сказать что-то вроде «мир слишком большой, о себе подумай», но Франциско оказался настойчив. – Империя наша… с одной стороны католики, с другой – лютеране и иже с ними. Я – католик. Был и буду. Лютеране – язва. Но разве за это их стоит убивать?

– Так. А что ты предлагаешь?

– Погоди. Не о них одних речь, хотя и о них тоже. Ты самолично гонял восставших крестьян. Они у вас все поголовно лютеране-кальвинисты-мюнцериты, черт ногу сломит. Я искоренял в Испании моранов. Тоже ничего хорошего. Да и мы оказались… А еще католики называемся. А зачем? За что? За что мы с тобой людей убивали десятками, а если наши потери счесть, так и сотнями? Они молятся по-другому, да. Верят неправильно? Возможно. Так это же дело-то внутреннее! Духовное! У каждого свое! Не нам судить! И уж точно не резать и не сжигать. Тем более что сами-то мы ой как не ангелы.

Палуба уверенно ныряла вверх-вниз, широкие скулы корабля медленно резали податливую водную ткань, снасти скрипели, море вздыхало на разные лады, солнышко казало из-за горизонта последний на сегодня свет, а мы решали великие проблемы мировой истории.

– Что скажешь, Пауль? – Де Овилла – весь воплощение вопроса. Похоже, наболело по-настоящему.

– Послушай, какие-то мысли у тебя для верного католика и христианского воина пораженческие.