Читаем Солдат императора полностью

– Только не здесь, умоляю. Ровно через три минуты припрется патруль и всех повяжут. И за доктором надо послать, чтобы все было по чину. Эй, вы! Тут за углом квартирует наш лекарь, вы знаете. А ну тащи его сюда! Или нет, погодите, я с вами!

Де Овилла ненавидящим взором обвел все наше собрание, отдельно посмотрел на меня глазами, не предвещавшими ни черта хорошего, вашего верного рассказчика, крутнулся на каблуках и пошел на выход, бросив через плечо:

– Прошу за мной. За городом есть прекрасная полянка.

* * *

Вот так, друзья мои и товарищи. Незаметно мой корявый рассказ дошел до того, с чего и начался. Это довольно давно было, много страниц утекло для вас, а для меня тем паче, так что позвольте напомнить, как все было.

Солнце беспощадным желтым пауком выползает из-за края земли, стремясь занять центр ярко-синей паутины небес. Колокола на башне Санта-Мария-дель-Мар молчат, еще нет девяти утра, но жаркое марево испанского лета уже разлилось по земле. То ли еще будет. Слабый ветер с моря приносит душную влагу, которая заставляет свет преломляться, искажая идущие вдалеке фигуры. Чуть дальше на запад начинается совсем другой мир апельсиновых рощ. Там среди деревьев прохладно, и воздух напитан упоительными ароматами свежей листвы, ухоженной земли; зрелые, сильные ветви готовятся первый раз в этом году дать жизнь сладким плодам. Все в том далеком мирке наполнено радостью любви и возрождения. Но тот мирок эфемерен, а мир, который я сейчас вижу перед глазами, более чем реален. Здесь нет прохладного тенька и сладостных запахов. Когда свирепое солнце заставит гору Монсеррат накрыть все своей тенью, даже тогда здесь не будет ничего, кроме духоты, жары и пыли. Тот мир радуется новому утру, готовится любить и дарить жизнь. Мы здесь собираемся заняться прямо противоположным: мы готовимся жизнь отнимать.

Холм надежно закрывает нас от любопытных глаз в лагере, полянка глинистая, плоская, песка почти нет, рытвины и кусты не мешают. Идеально. Пора начинать. Дон Франциско снимает камзол и рубаху, ну что же, разоблачимся и мы, неторопливо, пуговка за пуговкой. Пальцы дрожат от страха или с похмелья, не разберешь. Это плохо. Да, пить я тоже неоднократно зарекался.

Глядя на размытые в солнечном свете фигуры зрителей, я в который раз за многие годы задаюсь вопросом: а что я здесь, собственно, делаю? Как меня занесла нелегкая в столь нелепую и опасную передрягу? Не много времени осталось, чтобы поразмыслить над прожитой жизнью. И я размышляю, натягивая плотные перчатки черненой свиной кожи, размышляю, слушая мягкий шелест клинка, выползающего из своего убежища в ножнах, размышляю, занимая позицию в центре невидимого круга, описанного нашими ассистентами. Еще несколько секунд, и мысли уйдут. Место разума займет холодная, тщательно дозированная ярость.

Ну как, припомнили?

Мы сошлись. Испанец покачивал острием на уровне лица, а дагу прибрал к выставленному вперед левому бедру. И танцевал, танцевал, танцевал вокруг меня. Взгляд ловил мои глаза, вперенные в грудь противника.

Я стелился низко, держа кинжал и меч вместе, справедливо опасаясь за кисть, не закрытую надежной гардой. Народ вокруг безмолвствовал, как земля и горы вокруг. Все затаили дыхание и ждали развязки.

Франциско надоела игра в гляделки. Толедская молния сверкнула над моим клинком и устремилась вниз к беззащитным пальцам, как я и предполагал, а башмаки выбили первую пыль.

И началось.

Первую атаку я отбил играючи, но бог мой, как же быстр был испанец! Его гибкий клинок буквально оплетал катцбальгер, рвясь к живой плоти. Я никак не мог достать его из-за длинной шпаги и длинных рук, которые вновь и вновь направляли в меня заостренную смерть.

Я кружился, отскакивал, безуспешно атаковал, а Овилла легко парировал уколы тяжелого оружия дагой, одновременно полосуя меня по глазам, по шее, по рукам, по бедрам. Он буквально тек над землей, как вода, моментально пресекая попытки перейти в ближний бой.

Совершенные перемещения, совершенная техника, совершенная сталь, которая раз за разом била в мое оружие, заставляя поднимать его, потом сверкал очередной выпад фейерверком колючих, острых брызг, несших боль и смерть.

Франциско атаковал в лицо уколом, я закрылся дагой и рванул меч вдоль его руки. Поворот кисти на дюйм отвел угрозу, а следующий поворот полоснул в колено, так что я едва успел уйти сменой стойки. А испанец все наседал, не разрывая постоянной музыки звенящих мечей. Укол, еще один, еще и еще. Атака в шею и длинный выпад с правой, его дага и моя сталкиваются гардами, на пядь не дойдя до вожделенного сердца.

Я все еще жив.

Это была долгая схватка. Самая долгая из виденных мною.

Обычно такого темпа хватает секунд на десять, и один уже захлебывается кровью. В глазах врага я прочел явственное удивление и даже восторг. Но никакой пощады. Он тянул упрямой нитью бледные губы, все разгоняя выверенный механизм смерти.