Читаем Соль полностью

Трофим не мог простить Нупрею того, что тот полез не на свое, а на чужое, на его, Трофимову, усадьбу. Польстился на сад, который он, Трофим, насадил перед самой войной и который поднялся, разросся за годы фашистской оккупации; или соблазнил его огород, земля, что родила хорошо и в сухое и в мокрое лето, давала добрый урожай, даже когда как следует и не унавозишь ее… А может, Нупрей думал, что его, Трофима, давно на свете нет, что не вернется он с войны?..

На долгие годы затаил и Нупрей на Трофима обиду. Когда встречались, отворачивались друг от друга, чтобы не здороваться. И даже, когда Нупрей умер, Трофим не пошел проводить его в последний путь.

Вспомнилось все это, и Трофим уже как бы со страхом, с какой-то непонятной, неосознанной боязнью подъезжал к Нупрееву двору. Слух прошел: этой весной в деревню наведалась Нупреева дочка Катя, что жила в городе, и будто она продала отцову хату какому-то неизвестному человеку, горожанину. Продала дешево, за несколько сот рублей, и тот человек будто бы думает забрать хату из деревни, перевезти ее в город… Но так ли все было, Трофим в этом не уверен. Мало ли что могут выдумать люди?.. поговорят, поговорят, а все остается по-прежнему. Разве же Кате не нужна отцова хата? Вот приехала летом в деревню с детьми, все лето прожила здесь. И сама раздобрела на деревенских харчах, и дети поправились. Мужу ее, хотя он и инженер, горожанин, тоже в деревне понравилось, он с мужчинами даже сено косить в Гала ездил… Так неужто у Кати головы нет на плечах, неужели и вправду продала наследство?..

То, что вскоре открылось Трофимовым глазам, до глубины души взволновало его. Хаты, которую так хотелось увидеть, на Нупреевой усадьбе не было. Стояла только, ободранная со всех сторон, теперь уже не белая, а какая-то пятнистая, серая, в потеках, печь; рядом с ней ярусами были сложены бревна, каждое бревно пронумеровано, словно кровью, красной краской. Громоздилась на грядах, где кустились, зеленели пышной сочной листвой кусты клубники, сломанная, почерневшая от времени дощатая крыша… Хату, наверное, только что кончили разбирать, потому что в саду, в тени под ветвистой яблоней, сидели незнакомые небритые люди — не цыгане ли? Перед ними на траве стояла бутылка водки, лежали на газете нарезанные хлеб, колбаса, блестела задранная вверх крышкой открытая банка консервов… И Трофиму вдруг подумалось: то, что с Нупреевой, будет и с его, Трофимовой, хатой, когда он оставит ее, переберется на кладбище. Конечно, будет… Ведь не вернется же Роман жить в отцову усадьбу. Что ему здесь, в деревне, делать?..

Чувство безвозвратной утраты, так внезапно возникшее в его душе, теперь полностью завладело Трофимом. Стало, как никогда еще прежде, жаль своей хаты, самого себя. Сколько сил положил, пока удалось привести в порядок сожженную в войну усадьбу? Минуты свободной не было, все старался, работал, хотел, чтобы сын ни в чем не нуждался, никакой обиды на отца не держал. Сажал крыжовник, смородину, малинник, ставил не только на свой век хату. А выходит — напрасно усердствовал, ничего этого сыну не надобно. Так же, как ничего Нупреева не надо его дочке Кате… Видишь, хату продала… А мы вот когда-то ссорились с Нупреем из-за усадьбы, столько лет не здоровались… Умер — не помирись…

Трофим опустил голову и больше не подымал ее, ни на что не смотрел, пока не выехал из деревни…