Читаем Сократ полностью

Особый случай — Платон. Его позиция обусловливалась обстоятельствами, о которых сам философ на склоне лет подробно рассказал в своем известном VII письме. Когда в 404 году до н. э. олигархи пришли к власти (а, как оговаривает автор, «некоторые из них были моими родственниками и хорошими знакомыми», явно имея в виду прежде всего Крития), Платон, отнюдь не симпатизировавший демократии, вначале видел в них своих единомышленников. Он, пожалуй, даже несколько смягчая свою тогдашнюю истинную позицию, пишет: «…Я был убежден, что они отвратят государство от несправедливости и, обратив его к справедливому образу жизни, сумеют его упорядочить, и потому с большим интересом наблюдал за ними: что они будут делать? И вот я убедился, что за короткое время эти люди заставили нас увидеть в прежнем государственном строе (то есть в демократии. — И. С.) золотой век» (Платон. Письма. VII. 324 d). Нелегко, должно быть, дались основателю Академии эти строки — учитывая его политические убеждения.

Итак, для Платона Критий и его соратники — это такие деятели, которые своими чудовищными преступлениями полностью скомпрометировали безусловно благую в целом идею «правильного» государственного устройства. Мог ли он после этого относиться к своему дяде иначе, чем отрицательно? Впрочем, отношение это все-таки менялось. В «Хармиде» Критий представлен высокомерным человеком, привыкшим «к постоянному почету» (Платон. Хармид. 69 с), при этом завзятым спорщиком, который на протяжении всего диалога колеблется между желанием безапелляционно отстоять собственную точку зрения и остатками уважения к своему учителю Сократу. Но совсем иначе выглядит тот же афинянин в «Тимее» и «Критии»: перед нами — умудренный собеседник, носитель древнего знания, о котором «все в Афинах знают, что он не невежда ни в одном из изучаемых нами предметов» (Платон. Тимей. 20 а).

Критий, сын Каллесхра (около 450–403 год до н. э.)^{83} был одним из знатнейших аристократов в Афинах. Он принадлежал к древнему ролу Кодридов, то есть являлся отдаленным потомком афинских царей. В числе своих предков (правда, не по прямой, а по боковой линии) Критий числил и великого законодателя Солона.

В молодости Критий был близок как к софистам, так и к Сократу. Платон не без юмора изображает, как Алкивиад и Критий чуть ли не рука об руку ходят вслед за «заезжими знаменитостями», крупнейшими представителями софистического движения — Протагором, Продиком (Платон. Протагор. 316 а, 317 de). С Сократом же у Крития, похоже, не было столь же близких и дружеских отношений, как, например, у Херефонта или Критона, но все-таки Критий тоже считался его учеником. Впрочем, лишь до определенного момента: по сообщениям источников (Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. 1. 2.12–16:1. 2. 29–31), позже он порвал с Сократом, очевидно, получив у него все, что хотел. А хотел он, естественно, прежде всего, прагматической, утилитарной мудрости, которая могла бы пригодиться в политической деятельности, при достижении власти.

Поэтому его общение с софистами, насколько можно судить, было более продолжительным. Не случайно и самого Крития включают в число младших софистов, считая его представителем наиболее радикального, при этом практически направленного крыла этого движения. Он имел репутацию известного оратора, а также являлся весьма плодовитым, разносторонним писателем и мыслителем. Его сочинения, к сожалению, дошли до нас лишь в кратких и немногочисленных фрагментах. А между тем среди них имелись как прозаические трактаты (о государственном устройстве Спарты, Фессалии), так и стихотворные произведения (гекзаметры, элегии). Сочинял Критий и драмы; наиболее известна его тетралогия, в которую, судя по наиболее достоверным данным, входили трагедии «Тени», «Радамант», «Пирифой» и сатирова драма «Сизиф»[14].

Последняя, от которой сохранился большой фрагмент, монолог кого-то из действующих лиц, возможно, самого главного героя (Критий. фр; В 25 Diels — Kranz), особенно прославилась, поскольку в ней, как считается, содержалась одна из наиболее радикальных атеистических теорий древности^{84}. Богов, согласно изложенному в пьесе воззрению, изобрел в древности некий мудрей-законодатель, озабоченный строгим соблюдением законности и придумавший с этой целью некие сверхъестественные существа, всемогущие и всеведущие, от взора которых не может ускользнуть никакой человеческий проступок, даже совершаемый тайно. Естественно, боги были, помешены своим создателем на небо, поскольку именно небо является источником разного рода устрашающих природных явлений. Во фрагменте эта культуртрегерская деятельность расценивается как заслуживающая всяческой похвалы.