Читаем Сократ полностью

В любом случае, главной аудиторией софистов были, конечно, не старики, а молодежь — преимущественно из знатных и богатых семей. Вот она-то с восторгом слушала лекции софистов, в которых привлекало все — и вящая новизна развиваемых идей, и подчеркиваемая этими учителями практическая применимость даваемых ими знаний.

Среди афинян появились фанатичные поклонники софистов. Особенно «прославился» в этом смысле Каллий, сын Гиппоника, представитель древнего аристократического рода Кериков, слывший самым богатым человеком в Афинах. Его дед, тоже Каллий, был знаменитым дипломатом (заключил мирный договор, завершивший Греко-персидские войны) и трехкратным победителем в Олимпийских играх; его отец Гиппоник тоже принадлежал к политикам и военачальникам — впрочем, не самым крупным — и в целом имел репутацию почтенного и благонамеренного гражданина. А этот Каллий-младший увлекся «привозной мудростью» и «переплатил софистам денег больше, чем все остальные вместе» (Платон. Апология Сократа. 20 а). Платону вторит Ксенофонт: у него Сократ говорит Каллию: «Ты много денег передавал и Протагору. чтобы научиться у него мудрости, и Горгию, и Продику, и многим другим…» (Ксенофонт. Пир. I. 5). Приезжавшие в Афины софисты останавливались обычно именно в доме Каллия (Платон. Протагор. 311 а, 314 с — е). Результат, кстати, для Каллия был плачевен: он разорился. В начале IV века до н. э. один афинский автор говорил о нем так: «Каллий, Гиппоников сын, в ближайшее время по смерти отца считался самым богатым человеком в Элладе, и, как говорят, дед оценил свое состояние в двести талантов, а теперь его имущество не ценится и едва таланта» (Лисий. XIX. 48). Талант — древнегреческая мера стоимости, соответствовавшая примерно 26 килограммам серебра.

В числе софистов, вне всякого сомнения, имелись действительно крупные мыслители. В их числе следует назвать философа Протагора из Абдер, оратора Горгия из Леонтин и др. Но подвизались в качестве софистов также и несколько десятков самонадеянных посредственностей, а то и просто шарлатанов. Именно таковыми выведены, например, в одном из диалогов Платона братья Евтидем и Дионисодор с Хиоса, которые, расположившись в одной из палестр, вызывают любого желающего на диспут и, вступая в него, откровенно дурачат «почтеннейшую публику» дешевыми словесными ухищрениями (Платон. Евтидем. 273 а слл.). Шарлатаны, конечно, не будут нас здесь интересовать; займемся теми софистами, которые действительно внесли серьезный вклад в развитие древнегреческой мысли^{55}.

Безусловно, у каждого из видных представителей софистического движения было какое-то свое собственное учение. Но всем (или, по крайней мере, многим) этим учениям, несмотря на индивидуальные отличия, был присущ ряд важных общих черт. Такими чертами являлись антропоцентризм, субъективизм и релятивизм.

Самое главное — в центре теоретических построений софистов находился человек. Как писал в одном из своих трудов Протагор, «человек есть мера всех вещей» (Протагор, фр. В I Diels — Kranz). Это высказывание стало классическим, очень знаменитым; ныне его знает, наверное, едва ли не каждый, хотя вряд ли многие правильно ответят на вопрос об авторе процитированных слов.

Протагоровский тезис знаменовал два исключительно значимых новшества. Во-первых, тот самый «поворот к человеку». Философы предыдущих эпох, как говорилось в предыдущей главе, занимались в основном проблемами внешнего физического мира, пытались открыть законы, по которым возникла и живет Вселенная. Деда человеческие не интересовали их, поскольку казались слишком «мелкими». Софисты же принципиально отказались от изучения мира, считая его непознаваемым. Особенно четко и откровенно (может быть, с прямой целью шокировать публику) выразил этот агностицизм Горгий, выдвинувший три положения: I) ничего не существует; 2) если что-то и существует, то оно непознаваемо; 3) если что-то и познаваемо, то невыразимо (Горгий, фр. В 3 Diels — Kranz; цитата не дословная, но адекватно передающая то, что хотел сказать мыслитель). Иными словами, изучать возможно только человека, его внутренний мир, взаимоотношения людей, жизнь общества. Да, собственно, только это и нужно для жизни.

Во-вторых, что еще вытекает из признания человека мерой всех вещей? Ведь нет же какого-то одного, абстрактного человека; есть множество людей, и у каждого — своя «мера», свои суждения, свое видение мира. А значит, все относительно, все субъективно. Нет никакой абсолютной истины, обшей для всех; не существует объективных ценностей. Можно доказать или опровергнуть все, что угодно — для этого следует лишь ловко подбирать аргументы (это называлось «делать слабый довод сильным»)^{56}.