Читаем Сократ полностью

Все-таки бросается в глаза, что эти немецкие ученые были протестантами до мозга костей. Протестантизм — религия предельно рациональная. И, несомненно, Целлера и Гомперца приводило в глубокое недоумение то, что Сократ — казалось бы, такой рационалист, что дальше уж некуда, — в области религиозной позволял себе какие-то иррациональные суждения. Утверждал, что божественный голос — демоний — дает ему советы; признавал авторитет Дельфийского оракула… Позитивистская точка зрения, на которой стояли названные исследователи. неизбежно порождала внутренние противоречия в их концепциях философии Сократа. И подобная позиция не могла не вызвать реакцию.

Князь С. Н. Трубецкой, видный представитель русского философского ренессанса Серебряного века, друг Владимира Соловьева, в конце жизни — ректор Московского университета (1905): «Личность в высшей степени оригинальная, загадочная в самой своей цельности и многогранности, Сократ умел совмещать в себе трезвую рассудочность с духовной прозорливостью, скептический рационализм с религиозностью…»^{139}То, что для специалистов из Германии выступает неразрешимым противоречием, камнем преткновения, — для отечественного мыслителя нормальная диалектика живой, многогранной личности.

Трубецкой спорит с Целлером, подчеркивает нюансы, которые от того ускользнули, например: «Душа, разумный дух, его превосходство, его красота и доблесть — вот единственная истинная ценность (для Сократа. — И. С.), по которой расцениваются все прочие ценности. Путь к ее познанию есть нравственный опыт — новая область, открываемая Сократом. Этот путь заключается в самопознании или самоиспытании и в разумном нравственном общении с ближними… Сократ ставил требование — найти объективные теоретические и практические, логические и этические нормы… Чтобы правильно поступать, правильно жить, нужно прежде всего знать правду, знать добро, знать истинное благо человека. Но чтобы знать что бы то ни было, нужно уметь отличать истину от лжи, истинное знание от ложного или мнимого… Знание нельзя передавать или преподавать внешним образом, — можно лишь будить стремление к нему. Каждый должен черпать его из самого себя посредством самоиспытания и самопознания… Все добродетели сводятся к знанию. Понимаемая таким образом этика Сократа получает интеллектуалистический, мало того, рассудочный характер и является крайне односторонней, заслуживая упреки Аристотеля. Но надо помнить, что Сократ не противополагал знания добра — доброму действию; мудрость являлась ему практической, действенной: правда и сила добра столь велики, что нельзя знать добро и не делать его»^{140}.

Трубецкой не может признать постулировавшуюся предшествующими учеными наибольшую важность чисто утилитарных воззрений в этике «босоногого мудреца». «Утилитаризм Сократа… является лишь подчиненным моментом его учения. Превращение всей философии в этику и сведение всякой добродетели к всеобщему по природе «знанию» достаточно указывают, что Сократ не мог полагать всеобщей цели нравственной деятельности в совокупности удовольствий или внешних выгод, ею доставляемых… Сократ ищет абсолютного, безотносительного блага человека, т. е. такого, которое составляет цель само по себе, без отношения к другой высшей цели… Высшее благо человека есть благо его разумного духа… Таким образом, добродетель не основывается на счастье, а счастье основывается на истинном знании правды, законного в отношении к богам и к людям, и знание добра не основывается на действующих человеческих законах, но самые эти законы должны основываться на знании истинного добра, сообразовываться с вселенским законом»^{141}.

Признавая душу, дух, духовность главными для Сократа ценностями, Трубецкой, соответственно, не видит и в религиозных элементах сократовских воззрений чего-либо не соответствующего общему, казалось бы, рационалистическому настрою его мышления. Напротив, один из разделов своей главы о герое нашей книги он озаглавливает «Богословие Сократа» и пишет в нем: «Богословие вытекает из всей философии Сократа. Как сам он указывает в своей апологии, человек, сознающий ничтожество своего знания, тем самым признает бесконечность и безусловность знания совершенного, божественного»^{142}. На наш личный взгляд, позиция русского философа в целом глубоко верна, хотя все-таки несколько идеализирует Сократа.