Мари удалось убедить сломленных «Непобедимых», что они сотворят благое дело, если помогут организаторам игры выбраться из затруднительной ситуации, в которой они не виноваты. Пострадавших отпоили густым горячим шоколадом и объяснили, что делать и что говорить.

Они отсняли сцену, в которой Гасану пришло в голову собрать и заварить вместо чая сорные травы, вызвавшие у всех, кроме Мари, отказавшейся это пить, неопасное, но несовместимое с продолжением игры недомогание. И пусть это было бесславное завершение их отчаянной борьбы за сокровище, выставлявшее их полными идиотами, пережитые галлюцинации примирили их со всеми невзгодами этого глупого и несправедливого, но такого уютного, привычного и понятного мира.

Нюсики всё-таки рискнула пройтись по квартире – страх страхом, а мочевой пузырь отговорок не принимал. Никого не было дома, и она успокоилась, решив, что шаги ей просто померещились или это ходил сосед за стеной – звукоизоляция в здании была ни к чёрту. К тому же обида на Алтая затмила все остальные чувства.

Порошки вроде бы подействовали, и Нюсики, ощутив в себе вялое шевеление жизненных сил, надумала заняться любимым делом. Телефон с настроенным таймером, подпёртый щербатой кружкой, успешно заменил камеру на штативе. Нюсики сменила пижаму на розовую комбинацию с чёрным кружевом – эту обновку она держала для особого случая, но случай всё не подворачивался – и начала фотографировать саму себя в развороченной постели. Развлечение не скоро ей надоело, за окном успело стемнеть, когда она захотела просмотреть снимки. Нюсики жадно пролистывала фотографии; первые ей, безусловно, удались, а на следующих произошло что-то странное. Чем дальше она листала, тем отчётливее на снимках проступал какой-то артефакт, поначалу выглядевший просто мутным пятном на забрызганной линзе камеры, но с каждой следующей фотографией становившийся всё чётче и яснее, пока Нюсики, приблизив изображение, не различила в нём кошмар последних дней – Другую Себя, пялившуюся прямо в кадр пустыми, прозрачными глазами из-за голого плеча настоящей Анастасии. От страха Нюсики даже не смогла закричать. Тихо потявкивая, она выбежала на лестничную площадку, как была, в парадном эротическом одеянии и мохнатых тапочках, и простояла там до прихода матери. Та, увидев голую дочь в подъезде, трясущуюся от холода и страха, заплакала, решив, что кровиночка её окончательно и бесповоротно спятила от неразделённой любви, и начала названивать Алтаю. Норовистый недотесть сначала сбрасывал её звонки, но мать, как и дочь, была настойчива, и ему пришлось ответить. Сбиваясь с рыданий на крик и наоборот, она рассказывала о плачевном состоянии дочери, затем раздражённая Нюсики вырвала у неё телефон и всё объяснила, и в подкрепление своих слов послала ему те самые жуткие фотографии.

Алтай ей не поверил. Он решил, что Нюсики сочинила очередную небылицу – на этот раз превзойдя саму себя: для привлечения его внимания нашла хороший повод прислать изображение своих сомнительных прелестей, а второе лицо прифотошопила. Но его жаждущий мести за приворот разум сразу же нашёл способ воспользоваться нелепой выдумкой.

– Не переживай. Завтра после съёмок я тебя отведу к одному человеку у нас на Кубинке, он знает, что делать, – сказал Алтай. «Любишь мистику – получи сполна. Только бы чилдагчи этот оказался на месте, а не съехал или умер». Вечером он спросил всеведущего Юсифа.

– К Рейхан пойти не хочешь, а к чилдагчи хочешь, да? – обиделся Юсиф.

– Это не для меня. Хочу одну отвести к нему, чтобы дурью не маялась, – туманно ответил Алтай. Но Юсиф не поверил и дулся на приятеля целых десять минут.

Вернувшись домой, Алтай первым делом позвонил целителю и договорился о приёме для Нюсики, предвкушая, как она будет визжать.

Глава 20