Читаем Сними панцирь! полностью

Как быстро! А мы хотели в горы идти. У гор тень совсем чёрная. Лучше туда днём идти. А сейчас уже ночь. Звёзды на небе. Такое густое небо! Всё в звёздах. И мы сидим прямо под звёздами. Тётя Надя тоже сесть хочет. Боря как раз кошму расстелил, очень удобно.

— Только на скорпиона не надо садиться, — говорит папа. — Он этого не любит.

Папа скорпиона почти из-под тёти Нади вытащил и в сторону бросил. А то бы тётя Надя его раздавила. Даже не знаю, успел бы её скорпион ужалить или нет? Она тяжёлая. А скорпион совсем маленький — детёныш, что ли? Надо всё-таки осторожно садиться. Я же на скорпиона не сел. И Арина не села, она скорпиона смахнула. Дядя Мурад его сапогом отогнал, потом уж сел…

— Прямо тут будем спать? — спрашивает тётя Надя.

— На раскладушках, — говорит папа.

— А в машине нельзя?

— Кто где хочет! По-моему, на раскладушке гораздо удобнее. В машине же бочки!

Но тётю Надю бочки ничуть не смущают. Она к бочкам прекрасно относится. Она хочет возле них спать. И Арину с собой зовёт.

Арине всё равно где спать. Но она ещё не доела кашу. Дядя Мурад такую кашу сварил! Все едят и хвалят. Удивительная такая каша. Кажется, что она на сливках. Хотя она как раз на воде. Я даже свою миску вылизал. Мыть всё равно нечем. У нас вода строго по норме. Меня никто не ругал, что я вылизал. Я чисто вылизал, моя миска теперь чище всех.

Мы теперь сытые сидим. На костёр смотрим.

Фисташка ярко горит. Чисто так! Сама себе что-то трещит в костре. Как орех. Трещит, наверное, что она довольна. Ей нравится так ярко гореть. Нравится, что жуки на огонь летят. Что бабочки кружатся. Что дядя Мурад так осторожно её ломает и тихонько подкладывает в костёр. Ещё фисташке нравится освещать наши лица:

Тёмное — дяди Мурада.

Розовое — Арины.

Белое — тёти Нади.

В каше — моё.

— Лицо-то ты всё-таки вытри, — говорит папа.

Я, конечно, вытер.

Мы сидим и в костёр смотрим.

— Какое-то настроение, сам не знаю, — говорит папа. — Давно что-то не было так хорошо. Мурад, прочитай что-нибудь!

— Чего бы ты, Лёша, хотела?

— Всё равно! Лишь бы твоё.

— Всем будет скучно, Лёша, — говорит дядя Мурад.

Он по-русски не умеет читать. Он стихи только для себя пишет. На своём родном языке. Дядя Мурад стихи на туркменском пишет.

— Я им переведу, — говорит папа. — Прочти для меня.

Для папы дядя Мурад, конечно, прочтёт. Они с папой друзья. Дядя Мурад сейчас встанет и что-нибудь прочтёт. Стихи нельзя сидя читать. Это же высокое дело — стихи, какие бы они ни были.

Дядя Мурад читает и смотрит на папу.

Будто мой папа тут один. Никого больше нет. И папа смотрит на дядю Мурада. А я на них смотрю. У меня что-то в горле сдавило.

Как дядя Мурад читает! Я никогда не думал, что он так будет читать. Неужели он сам придумал такие стихи?

Печальные. Звонкие. Долгие.

Вдруг у дяди Мурада голос упал.

И сразу тихо стало. Только фисташка трещит. Трещит, трещит.

Потом тётя Надя говорит:

— Переведите, пожалуйста, Алексей Никитич…

— Попробую, — сказал папа. — Сейчас. Сразу не могу. Трудно это перевести, надо быть поэтом.

— Не нужно мучиться, Лёша, — сказал дядя Мурад и сел на кошму. — Я сама переведу. У меня простые стихи, Надежда Георгиевна. Немножко стихи про пустыню. «Самая прекрасная весна на свете — это пустыня, и если кто попадает к тебе весной, то он имеет большую радость на сердце». Такие, примерно, стихи.

— Не могу перевести, — сказал папа. — Таланта нет, не могу.

— Я уже перевела, — сказал дядя Мурад. И подбросил в огонь ветку.

Костёр прямо взревел.

— Нет, ты сам не можешь понять, — сказал папа. — Разве ты понимаешь, что ты такое?

— Я туркмен, — улыбнулся дядя Мурад. Он у нас редко улыбается.

— Я только одно поняла, — говорит тётя Надя. — Я поняла, как вы всё это удивительно чувствуете. Эту ночь. Эти барханы вдали. Этих ваших варанов. Вот эти звёзды. Они же для вас пахнут, эти звёзды…

— Я тут родилась и вырос, Надежда Георгиевна, — сказал дядя Мурад. Встал. Высокий, тёмный. И пошёл от костра. Шагнул — и сразу его не стало. И не слышно шагов, дядя Мурад всегда так ходит — неслышно.

— Ты надолго? — крикнул в темноту папа.

И темнота сразу откликнулась голосом дяди Мурада:

— Погуляю немножко, Лёша.

— Значит, до утра, — сказал папа. — На песке где-нибудь часок полежит — и выспался. Мураду много не надо.

— А я, к сожалению, так не могу, — сказала тётя Надя. — Всю ночь бы вот так с вами сидела, а глаза спят.

Звёзды сверху сыплются. И трещат. Или это фисташка трещит? Папа Арину на руках куда-то понёс. Ага, дядя Володя в машину влез, а папа ему Арину протягивает. А она даже не проснулась. У Бори ноги торчат из кабины. Боря всегда в кабине ночует.

— Всё-таки ноги придётся ему подпилить, — говорит дядя Володя. — Куда не сунешься, всюду эти ноги.

— Надежда Георгиевна, возьмите ещё полушубок, — говорит папа. — Всю ночь будет ветер, горы рядом.

Тётя Надя в кузове возится, спальный мешок зачем-то трясёт. То сядет на него, то опять вскочит. Потом говорит:

— Стыдно признаться, но мне что-то никак не влезть…

— Куда? — говорит папа.

— В мешок… Я в мешке никогда не спала.

— Там пуговицы, — смеётся папа. — Придётся помочь.