Читаем Снежок полностью

На амманитских фермах, как и везде, жеребята остаются с матерью до тех пор, пока не достигают возраста шести месяцев. После этого их разлучают с матерью. В этом возрасте за жеребятами еще легко ухаживать. Жеребенок привыкает к людям – вначале к прикосновению, затем к недоуздку, а потом к уздечке. Лошадей, достигших возраста одного года, выпускают на выпас вместе с ровесниками, и весь последующий год они свободно пасутся и играют. Дрессировка начинается на третий год. Амманиты первым делом обучают коня голосовым командам: «марш» для начала движения, «стой» для остановки и «смена» для смены аллюра.

Когда лошадь начнет понимать команды, ее приучают к упряжи – сначала к веревке на шее, потом к поводьям и наконец к оглоблям. Здесь нужно действовать постепенно, дожидаясь, пока лошадь станет подчиняться безропотно. После этого приступают к основным тренировкам. Фермер следует за лошадью на расстоянии четырех-пяти метров, обучая ее ходить, останавливаться и поворачивать по команде. Затем фермер привязывает позади лошади большую тракторную шину, чтобы та привыкала тянуть груз. К концу третьего года лошадь уже может работать, хотя пика формы она достигает в пять лет.

Сейчас при должном уходе прогулочная лошадь может оставаться в форме и в двадцать лет, но в те времена, когда лошадей использовали, чтобы тянуть тяжелый груз, это было не так. Жизнь рабочей лошадки была коротка – около десяти лет. До пяти лет ее выкармливали и выхаживали для потенциальной продажи. После десяти лет ее рабочая карьера была завершена. Коня, более не пригодного к работе, продавали или убивали.

Лошадь считалась «живой машиной», а не разумным существом, их разводили из экономических соображений. Как сказал однажды художник К. В. Андерсон: «Многие сейчас тоскуют по старым денькам, сетуя на то, что лошадь отошла в прошлое. Но сейчас, когда лошадей заводят только те, кто их любит, самим лошадям живется куда лучше». Когда конь был лишь средством передвижения, никто не проявлял по отношению к нему сентиментальности. Лошадь, которая уже не могла работать, списывалась со счетов.

Различные болезни могли ускорить это. Самой распространенной была хромота, за ней следовали инфекционные заболевания и несчастные случаи. Лошади сталкивались с повозками и автомобилями, они поскальзывались на льду, они пугались и убегали, путаясь в упряжи, натыкаясь на фермерские орудия или других лошадей, шедших с ними в одной упряжке.

Часто лошадей продавали вместе. Большинство людей предпочитали лошадей одной масти, неверно полагая, что одинаковый цвет говорит об одинаковом характере. Лошади в одной упряжке должны быть равны по размеру, силе и темпераменту. Они стадные, легко привязывающиеся существа, и лошадь может начать упрямиться, если ее поставить в одну упряжку с незнакомым животным, а если с ее партнером что-то случится, лошадь, привыкшая ходить в упряжке, станет почти бесполезна. Но каждая лошадь, даже мертвая, имеет свою цену.

В XIX веке, когда конь умирал на улице, его просто оставляли лежать там, пока не приходил мясник и не забирал его. Часто на фотографиях конца XIX – начала XX столетия можно увидеть детей, играющих на улице неподалеку от трупа лошади.

Тех же, что не умирали на улицах, обычно подвергали эвтаназии – утилизация лошадиных трупов была важной частью экономики. Больных, хромых и старых лошадей привозили на консервный завод, где убивали пулей из пневматического пистолета. В ветеринарном справочнике середины ХХ столетия есть фотография, озаглавленная «куда стрелять в лошадь», с белой точкой на лбу лошадиной головы, отмечающей, куда следует приставить пистолет. После смерти лошадиные трупы перерабатывали. Конину не едят в Соединенных Штатах, хотя в годы Второй мировой войны были попытки заменить кониной говядину, которой не хватало. Но чаще конину помечали углем как собачью еду, чтобы беспринципные мясники не пытались выдать ее за говядину. Все шло в переработку: из волос хвоста изготавливали струны для скрипок, а кости и копыта варили и делали из них клей.