Читаем Снега полностью

Изба Васильцовых. У шестка русской печи при свете пятилинейной керосиновой лампы возится, гремя ухватами, Н а с т а с ь я. Занавесью отделена часть горницы, где спят  Л а р и с а  и  М а ш а — городские комсомолки. Доносится звук заработавшего двигателя. В избе, мигая, загорается электрический свет. Поленька на цыпочках подходит к койке, склоняется над Машей.

П о л е н ь к а. Скирлы, скирлы, сейчас бригадир придет, наряд на работу принесет: кому пахать, кому строгать, кому свиней кормить, кому коров доить.

М а ш а. Отстань! Ящерица! Хоть в воскресенье отоспаться дайте! Уйдите! Все уйдите! Не хочу!

Л а р и с а. Маша, ты что! Что ты!

М а ш а. Ничего! Колхозные бабы всю зиму веялку крутили, в тепле шерсть расчесывали, а мы в нетопленной мастерской железки цацкали. Сколько раз Мефодьев приказывал мастерскую каждый день топить, а им наплевать на все. Да еще объедалами обзывают. Вчера тетка Агафья на все село крикнула: «Объедалы! На гастроли приехали!»

Поленька в слезах отходит к печке.

Н а с т а с ь я. Что, попало? Поделом! Не лезь в чужие карты, своими играй. Отойди, говорю, от шестка, ошпарю, не дай бог, еще пуще орать начнешь.

Д е д  А к и м (с печи). Запрягли, что ль? У хомута потник истерся. Сменить бы его надоть…

Н а с т а с ь я. Лежи ты со своим потником. Вот уж хомут на мою шею, господи! (В сторону Маши.) Не ндравится — уходитя! Вас в колхоз никто не заманывал, своей охоткой приехали. Без вас управлялись и ужо управимся.

Входит  Е г о р.

Е г о р. Настасья!

Н а с т а с ь я. Чего тебе?

Е г о р. Ты покудова в доме не главный прыщ. Твой маршрут от порога до шестка и — обратно.

Н а с т а с ь я. Нашу артель будут клясть, а я — молчи? Накось!

Е г о р. Ты смолчишь. Скорее сам черт себе башку наголо обреет. Потроха я принес, жарь, вот твое занятие.

Н а с т а с ь я. Прямо! И Мефодьев тоже мне — хорош гусь. Вишь, еще и в колхоз ладит их принять, агитатничает перед ними. Вишь, в мастерской ей холодно? Тебе бы на ферме покрячить, воду на горбу из колодца к запарнику потаскать аль теплый назём из-под коров в кучу сгребать. Глядишь, враз бы в жар бросило. На всю зиму не озябла бы. Ох-хо!.. Вот оно, со стороны-то, как легко все кажется.

Е г о р. Да будя, говорю, язык-то на скалку накручивать. Не разогнешь опосля, чего доброго.

Д е д  А к и м. Егор, потник, слышь, сменить бы… Искровит Буланый шею, иссосет его овод проклятущий.

Е г о р. Я, тятяня, догляжу, сменю.

Д е д  А к и м. Смени, Егорушка, смени.

Е г о р. Ладно, тятяня, исделаю.

Входят  С л и н к о в,  Ф и л и п п, В и к т о р.

Е г о р. Добрый день, мужики.

С л и н к о в, Ф и л и п п, В и к т о р (вразнобой). С добрым утром. Здравствуйте. Здоровеньки булы, дядько Егор.

Е г о р. Что тут у вас?

С л и н к о в. Марии кошмарный сон приснился.

Е г о р. А-а, бывает. Умывайтесь да садитесь завтракать. Вот-вот Мефодьев зашумит.

С л и н к о в. Девчата, можно?

Л а р и с а. Можно.

С л и н к о в (входит на половину девушек). Мария, ты что? Что с тобой? Что случилось?

М а ш а. Посмотри, посмотри… У меня все руки потрескались от керосина и холода.

С л и н к о в. Мы добровольцы, а не каторжане. Я сказал: никто и никого здесь насильно не держит и держать не собирается.

М а ш а. Боря, разреши мне уехать, неприспособленная я работать в колхозе, я опять на завод хочу, домой.

С л и н к о в. Хоть сейчас. Хоть до самого Тифлиса. На перекладных. Подумаешь, княжна Мери! Руки у нее потрескались!

В и к т о р. Ну и что! И потрескались.

С л и н к о в. Она знала, куда ехала, за косы ее не тянули. (Маше.) Ты своим идиотским плачем всех нас перед ними в дурацкое положение ставишь.

Ф и л и п п. Борис… Ну зачем ты так?

С л и н к о в. А как? Как мне еще с вами? За всех вас душой болеешь, а вы… Пижоны мы, а не комсомольцы. Только петь умеем: «Комсомольцы-добровольцы…» А как до дела доходит, «мама» начинаем кричать.

М а ш а. Мама! Мамочка родная, возьми меня отсюда!..

С л и н к о в. Эх вы!.. (Хватает полотенце, уходит в сени.)

В и к т о р. Маш… Если ты… Я тоже тогда уеду.

Л а р и с а. Ребята, ступайте умывайтесь, мы сейчас.