М е ф о д ь е в (закрывая рукой микрофон). Знаете что… Проблем и противоречий в Сухом Логу много, и они куда сложнее и серьезнее. Присмотритесь, пока вы здесь, вглядитесь в них смело, не отводя взгляда от правды, какой бы горькой она ни была подчас… С людьми поговорите, их мысли запишите… Ну а уж если возникнут вопросы, обещаю на них ответить. А сейчас — спать, спать. Кстати, как у вас с ночлегом?

К о р р е с п о н д е н т. Остановился у вашего тракториста Павла Хазова.

М е ф о д ь е в. Тогда заглянем в клуб, он там сейчас…

Мефодьев и Корреспондент уходят.

З а т е м н е н и е

АКТ ПЕРВЫЙ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Слева — крыльцо дома Васильцовых, справа — конюшня. На небе горят крупные звезды. Где-то лениво и сонно лает собака, ей вторит другая. Ф а и н а  и  П о л е н ь к а  сидят на бревнах. Поленька — в ночной рубашонке, поверх которой накинут полушубок.

П о л е н ь к а. Тетя Фаина, хотите, я вам стих расскажу, я сама сочинила.

Хороший этот стих?

Ф а и н а. Очень. А ты почему, Поленька, до сих пор не спишь?

П о л е н ь к а. Все об вас думаю. Надо ж! Из самой Америки!

Ф а и н а. Да, Поленька, из самой Америки. Приехала вот на могилы родных взглянуть и чувствую: не могу я землю родную покинуть. Двадцать пять лет тосковала я по ней. С тех самых пор, как немцы всю нашу семью порушили, а меня девчонкой в Германию угнали. Это уж я потом в Америке оказалась.

П о л е н ь к а. Тетя Фаина, а у вас в Америке все такое же, да? И звезды, и деревья, и облака? Ф а и н а. Такое же…

П о л е н ь к а. Надо ж! И фонарь над сельпо горит?

Ф а и н а. Фонари есть, а сельпо нет.

П о л е н ь к а. Покупают-то все нужное где?

Ф а и н а. Чудачка ты, Поленька.

П о л е н ь к а. Тетя Фаина, а вы богатая?

Ф а и н а. Богатая? У меня, Поленька, кроме двух сыночков да тоски по родной земле, ничегошеньки в той Америке нету…

Доносятся частушки.

Мужской голос:

Женский голос:

П о л е н ь к а. Неужто репетиция уже кончилась? Они теперь и по ночам репетируют. Ага, вон и тетя Глаша идет с нашим председателем. Тетя Фаина, давайте схоронимся, а то она меня заругает.

Прячутся за угол конюшни. Входят  Г л а ш а  и  М е ф о д ь е в.

М е ф о д ь е в. До свидания, Глаша… Нет, я хотел сказать… Вот это надо передать в утренних известиях… (Уходит.)

Г л а ш а. Весна-то какая! Неужто последняя? Господи! Дай хоть годик еще пожить! (Уходит в дом.)

Ф а и н а. Что с вашей Глафирой?

П о л е н ь к а. Голова у нее часто болит, уж так болит, что жить ей неохота. Два года по больницам лежала. Сказывают: кровь у нее какая-то белая. Такая она у нас хорошая, а парни с ней не гуляют, говорят, порченая. Да она самая лучшая в Сухом Логу. Ее все у нас «Глаша-огонёк» прозывают…

К крыльцу подходят  Л и д и я  и  П а ш к а  Х а з о в  с транзистором. Хазов обнимает, целует Лидию, она вырывается, убегает в дом.

Ф а и н а. Кто это?

П о л е н ь к а. Тетя Лида. А целовал — Пашка Х а з о в. Тракторист. Отчаянный!

Ф а и н а. А ваша Лида совсем на деревенскую не похожа.

П о л е н ь к а. Так она ж в городе, у профессора какого-то.

Ф а и н а. В прислугах?

П о л е н ь к а. Не-ет, так просто. Он, когда ее брал, сказывал: «Ты работать не будешь, только догола должна раздеваться, а я на тебя смотреть буду».

Ф а и н а. Может, она у художника? Натурщицей?

П о л е н ь к а. Не-е, он какие-то штуковины вылепляет.

Ф а и н а. Чудачка! Я и говорю — натурщица, у скульптора.

Доносятся частушки.

П о л е н ь к а. А это — патриоты.

Ф а и н а. Какие патриоты?