— Так то казаки. Они испокон веку и землю имели, и волю. А почему только они?.. Чем они смоленского иль рязанского пахаря лучше?

— Тем, что кровь всегда готовы были за Отечество пролить, — отрезал Яковлев. — Тем, что сполоху явиться должны были, «конно и оружно», и всё, до последней иголки — своё, не казённое. Впрочем, чего спорим-то? Изменником и дезертиром вы от этого быть не перестанете. Константин Сергеевич, вы полковой начальник. Согласно уложению о военно-полевых судах, вы его возглавить должны. Мы не большевики, у нас не чека.

— Некогда нам тянуть да суды разводить. Я казни не одобряю — за малым исключением — и даже комиссаров пленных к Государю на суд отправлял. Впрочем… дадим ему шанс? Один!

— Добрый вы человек, Константин Сергеевич, — вздохнул начальник второго батальона. — Вот у Михаила Гордеевича не так, совсем не так…

— Михаил Гордеевич воюет доблестно, и не мне его судить, — возразил Аристов. — Ни его, ни методы его полка. А мы здесь никого ни расстреливать, ни вешать не будем. Арестовать и отправить по этапу. Нет, Семен Ильич, никаких возражений. Я, как старший воинский начальник, решение принял. Станкевич! Вы слышали, я сказал про один шанс? Даю вам возможность раскаяться и кровью искупить вину свою перед Россией и Государем, перейдя на нашу сторону. Командир вы толковый, место для вас найдётся. Немало таких же вот, как вы, «краскомов» бывших за нас воюет и воюет хорошо. Решайте, Станкевич. Шанс будет только один.

Бывший полковник только усмехнулся.

— Roma traditoribus non premia. Рим предателям не платит. Нет уж, сударь, я свой выбор сделал. С кем народ российский — с теми и я.

— А вы уверены, что народ не с нами? — прищурился Аристов. — Вот ребята вокруг меня, они что же — не народ, нет? И разве не сказано: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает[39]»? А большевики разве с Ним?

Станкевич только пожал плечами. И промолчал.

Пленника отправили в тыл вместе с ранеными, Александровский полк шёл дальше.

Ни Аристов, ни Яковлев — никто не знал, что уже во Мценске медицинский их вагон будет остановлен дроздовцами. Нет, изначально они не хотели ничего дурного — просто погрузить своих увечных бойцов. На беду, бывшего начдива-55 Станкевича заметил сам Дроздовский, осведомился, мол, кто таков? Не подозревая ничего плохого, сопровождавшие транспорт александровцы — из недавно присоединившихся к полку — подробно доложили. Ибо кто же в Добровольческой Армии не знал полковника Михаила Гордеевича Дроздовского!..

Полковник выслушал доклад. А потом с каменным лицом приказал: «Караул снимаю, пленного приказываю передать под мою ответственность. Вот расписка для вашего командования».

…Суд над Антоном Владимировичем Станкевичем таки состоялся. И это был не Государев суд, а суд военно-полевой. Да ещё в Дроздовском полку, знаменитым тем, что сами они пощады не просили и не давали.

Бывшего полковника Станкевича[40] приговорили к повешению. Приговор был приведен в исполнение немедленно. В последнем слове Станкевич только и сказал, что честно служил России, так, как велела ему его совесть и, раз за это суждено ему быть даже не расстрелянному, как дворянину и офицеру, а повешенному, словно последний разбойник — значит, так тому и быть.

Тело Станкевича всё-таки похоронили. И даже в церковной ограде. Тут Дроздовский возражать не стал.

Но ничего этого в тот июльский вечер александровцы тогда ещё не знали…

Интерлюдия 4.1

Ленинград, 1972. Осень

Разумеется, ни завтра, ни послезавтра Онуфриевы-старшие никуда не отправились. Ни в следующую неделю, ни даже через месяц.