Читаем Смута полностью

…А потом Федор сам не помнил, когда прозвучала команда «вольно!», уже после того, как прошли церемониальным маршем мимо императора и его близких; помнил только, когда рядом с ним вдруг оказалась великая княжна Татиана, и они пошли рядом, у всех на виду, туда, где накрыты были столы под белыми скатертями, и дымились самовары, и стояли корзины с белыми калачами, с печатными пряниками да иными заедками.

— Вот и встретились, Федор Алексеевич…

— Вот и встретились, ваше высочество…

— Татиана. Просто Татиана.

— Тогда и я просто Фёдор.

Смотрел ли кто на них, нет — Федя сказать не мог. Только никто к ним не подступился, никто не помешал, а они двое всё говорили и никак не могли наговориться. От Юзовки и пленного Антонова-Овсеенко до Икорца и последних боёв. О том, как прорывались к восставшим под Миллерово. Как дроздовцы хотели расстрелять пленного комиссара и как Две Мишени не дал им этого сделать.

Обо всём рассказывал Фёдор Солонов и слова текли вешними водами, легко, свободно, словно от века так было.

И Татиана говорила тоже — о том, как днюет и ночует с сёстрами в госпитале, как учится на ходу у лучших докторов, и многое уже сама может, хоть и не сиживала на лекциях медицинского факультета.

— Ничего, — сказал Фёдор. — Кончится война — и не придётся вам по палатам госпитальным маяться…

Татиана вдруг словно угасла, погрустнела, вздохнула.

— А я вот не хочу, — шепнула вдруг. — Знаю, грех это великий… сама Господа молю да Богородицу, что ни вечер, за нашу победу. А только в госпитале, с ранеными — нужна я им, не княжна великая, а сестра, сестрица, что помощь подаст. Вот это правильно, вот это хорошо. А на балах плясать… нет, как отрезало. Сестры смеются, мол, в монашки собралась, Татиана? А я не в монашки, я во врачи собралась. Ну и что, пусть сейчас там почти одни только мужчины… я не хуже смогу…

— Сможете, — убеждённо сказал Федор. — Обязательно сможете! Иначе и быть не может!

Конечно, сможет, вдруг подумал он. Сможет, всё сумеет — потому что не будет лежать в той яме жуткой, как там, как у тех.

И — неловкое молчание. Только тут Федор вдруг осознал, что слишком многие пристально смотрят на них — и друзья-товарищи, и великие княжны — сёстры Татианы Николаевны, и Наследник-Цесаревич, отец её, и даже сам Государь.

И она поняла это тоже, щёки заалели, сделавшись словно красный крест на белой косынке.

— П-простите, Федор… — пролепетала, пальцы судорожно переплелись. — Я… мне надо…

— Конечно, Татиана Николаевна, — Федор слегка поклонился. — Я тоже… пора мне…

Ему было совершенно не «пора», но требовалось же что-то сказать!

— Пишите мне, — шепнула Татиана на прощание.

Федя лишь молча кивнул.

Друзья встретили его понимающими взглядами, а бесхитростный Севка Воротников от души хлопнул по спине, да так, что далеко не слабосильный Федор едва устоял:

— Ну, Слон, ну, молодца! Значится, покуда я тут по гимназисточкам, ты, значит, по великим княжнам собрался!..

— Заткнись, Ворот, — огрызнулся Федя. — Чушь не неси!..

Надо отдать Севке должное — был он при всей своей силе совершенно незлобив, даже и не подумав обижаться на приятеля.

— Ладно-ладно, не буду, не серчай.

— Да, вот именно, не надо, — встрял Левка Бобровский. Но взгляд на Федора кинул такой, многозначительный и с уважением, мол, «ну, даёшь, бродяга!».

А понимающий всё Петя Ниткин промолчал. Только вздохнул тяжело.

…И, после вручения знамени всё и началось.

Невдалеке, к юго-западу, тяжко гремела артиллерия. Орудий красные навезли много, били они часто, недостачи снарядов там явно не испытывали.

Новоназванный Александровский полк только формально успел разделиться на 1-ый и 2-ой батальоны, людей особо не прибавилось; а теперь уж и подавно было не до переформирований.

Две Мишени повёл александровцев ближе к грохочущему фронту. Однако именно что «ближе», а не на него самого. Остановились в очередном крохотном городишке, с единственной главной улицей, где стояли каменные дома, и тут полковник Аристов велел укрепляться, да не как раньше — окопы по окраине — а занимать подвалы, строить глубокие блиндажи в четыре-пять (а лучше в шесть) накатов, сколько хватит брёвен; готовить сектора обстрела для пулемётов, ориентиры, составлять огневые карточки и так далее и тому подобное, понятное лишь человеку военному; человек же партикулярный вполне удовлетворится общими словами «зарываться в землю».

Правда, на сей раз зарывались в неё александровцы так, как никогда раньше.

Городок звался Зосимов, и мирных обывателей его Две Мишени велел выселять куда подальше при первой возможности. Обороняться тут и впрямь было удобно — справа речка Зосимовка с широкими топкими берегами, цепи высот с крутыми, обращёнными на юг и юго-запад склонами, большая дорога, что вела к Воронежу. Дальше на восток — Зосимовская заповедная пуща, где лес не рубили, а лишь «подчищали».

В общем, не обойти, не объехать. Или можно, но стоить это будет уйму времени и сил.