Читаем Смог полностью

А ведь обещала-то она под бухло, а иначе типа дать Лунатику стрёмно.

— Резинка есть?

Я достаю из кармана резинку, машу перед её фарами-пустышками. Она кивает и начинает озираться.

— Ты чё, прям здесь? — удивляюсь я. — Может, на площадке у лифта?

— Здесь, — мотает она головой. — Или нигде.

Я ничего больше не говорю, сдёргиваю с неё мою ветровку и бросаю на прогретый солнцем бетон. Замечаю, что фары у Тутси — зелёные. Вона как…

Она деловито поправляет ветровку, ложится, снимает джины и начинает стягивать трусы. Я торопливо рассупониваюсь и натягиваю гондон.

Но тут она снова поднимается, кривится и недовольно поводит лопатками.

— Подложить больше ничё нет? — без надежды спрашивает она.

Молча стягиваю джопсы, складываю, даю ей под спину. Стараюсь не глядеть на мохнатку, чтобы не кончить раньше времени.

Глаза у неё в натуре зелёные и какие-то жуткие, так что я и в них смотреть не рисую.

Сильно, короче, лепить и не приходится, потому что меня в секу цепляет и я махом кончаю, не успев сделать и десяти заездов.

Я кончаю, а она лежит и смотрит на небо, и ей, походу, воще пох, чего я там дрыгался. Жалко, забил резину, а другой нет, я бы и ещё раз сгонял втихую, пока она не здесь. А она смотрит на небо и чему-то лыбится.

— Ты чё? — спрашиваю.

— Прикольно, — отвечает она. — Ты на небо смотрел когда-нибудь?

Я вынимаюсь и сдёргиваю скользкий презер.

— А чё я там не видел? — говорю.

— А я часто вот так гляжу.

— И чё там?

— Небо.

— А-а. Прикольно.

Я протягиваю ей сигареты — знаю, что она по сигам не прикалывается, тем более в пачке всего одна осталась. Она качает головой, я зажимаю сигу губами, комкаю пачку и швыряю её за ограждение — в пропасть. Закуриваю.

Глухо дребезденит телефон. Тутси быстро натягивает джины, будто боится, что звонящий увидит её с голой пилоткой, достаёт из кармана небольшой чёрный обмылок, подносит к уху.

Через её сраную нокию мне слышен весь их разговор. Это мать её, мать её. Я натягиваю штаны и слушаю.

— Что делаешь?

— Да так… гуляю.

— Гуляешь…

— Ага.

— Поела?

— Ага.

— С кем гуляешь-то?

— С Машей.

— С Машей…

— Ага.

— А Машу не Вадик зовут?

— Нет. Маша её зовут.

— Понятно… Ясненько…

— Угу.

— Ясненько с вами всё… Ну ладно… Я, наверное, поздно приду…

— Ага.

— Ну ладно… Пока. Я позвоню ещё.

— Пока.

Сунув нокию обратно в карман, она поднимается и идёт к самому краю, к ограждению. Я смотрю на неё, как кобра, которую заговорил факир, и чувствую, что в мозгах и в жопе у меня всё сжимается в пиксель. И сига становится солёной и вонючей, как трусы с жопы негра. А она поворачивается и машет мне: давай сюда. Я мотаю головой и сажусь на бетон. Нет, чувиха, так мы не договаривались, короче.

— Ты чего? — говорит она. — Иди, посмотри как здоровско.

— Нах, — выдавливаю я, и меня тянет блевать, когда вижу её на самом краю, у тоненькой полоски металлического бортика.

Улыбаясь, она подходит ко мне и садится рядом, прижимается плечом.

— Я знаешь, чё… — начинает она и останавливается. Потом, подумав чуток, продолжает: — Было бы с кем, я бы давно прыгнула. Я Джаду просила, и Куцего и Слона подбивала — никто не захотел.

— Ты дура? — смотрю я на неё. И вижу: точно, ёбнутая на всю башку. Как я раньше-то не замечал? Так вот почему ученые типа говорят, что после поёбки больше пар разбегаются, чем до. Потому что после поёбки у тебя будто шары раскрываются и ты видишь всё, чего раньше не замечал, пока их сперма заливала.

Она внимания не обращает, говорит:

— Давай со мной, а?

— Я чё, на оленя похож?

— Да ты прикинь: мы полетим, как птицы! Полетим, полетим, полетим… — она откидывает голову, тянется к небу руками, ложится на спину.

— Ты реально дура. Мы же не в ту сторону полетим. И воще я никогда не мечтал стать лётчиком, а ты?

— А потом — свобода, — не слушает она. — Ни пиплов, ни грязи, ни смога, ни родаков, ни траблов — только небо.

— Но это ж пипец, — говорю я. — Ты догоняешь воще-то? Мы умрём.

— Зассал? — просто говорит она, поднимаясь с бетона.

— Не надо меня на слабо брать, ага? — меня бесит и пугает её взгляд, в котором — ничего. Даже я в нём, походу, не отражаюсь.

Она пожимает плечами.

— Вообще-то, если честно, я высоты боюсь, — говорю я откровенно, и мне сразу становится легче. Я знаю, что смеяться Тутси не станет. И по-человечески мы теперь должны свалить отсюда, потому что делать тут больше нех.

— Я тоже, — спокойно говорит она. И по голосу её я понимаю, что уходить она не собирается.

— Ну так это… Валим? — спрашиваю всё равно.

— Валим, — кивает она, берёт меня за руку, тянет, заставляя подняться, и делает шаг к ограждению.

Я хочу выдернуть руку, но она держит крепко, а потом мне вдруг становится интересно, до чего она готова дойти. Или просто мне становится пох, будто я курнул хорошо.

Но к борту я подойти всё равно не могу, ноги у меня заплетаются и не идут. К горлу подкатывает тошнота. За метр до ограждения она меня уже тянет на буксире, а я вроде не упираюсь, а как бы пьяный.

— Вниз не смотри, — говорит она. — Смотри мне в глаза. Понял?