Читаем Смог полностью

— Был живой, — причмокивает Дутый. — Я в ахуе был, в натуре. Прикинь, кто-то ему в спину сунул втихую, походя, и всё. А он даже не охнул — видать, дыхалку ему переклинило… Сидел только сопел потихоньку и клонился, клонился к столу, короче. Если бы та тёлка не увидела, так и отъехал бы, верняк. Там, короче, менты теперь шуруют. Такая маза.

Мы стоим ещё минут пять, курим и наблюдаем за ментами. Докурив, Дутый отваливает. А Тутси спрашивает:

— Ну, чё?

— А чё, не видишь, что ли, — я дёргаюсь, злюсь из-за этой заморочки. — Надо, короче, другое место рыть. Слышь, Тутси, а может — так, а?

— Так не буду, — качает она головой.

— Понятно.

Я мог бы дёрнуть батл у родаков, я знаю, где у фазера заныкано, но домой переть и влом и беспонтово, потому что мать может взять за рога. На неё иногда находит, типа, материнский зуд и тогда она выдумывает всякую хню и берётся делать из меня человека. А если ещё с Тутси засечёт, это пипец тогда — присядет на уши и будет лечить, пока пена изо рта не полезет. У меня. Или у неё. Да и станет ли Тутси пить водяру? Я хэ-зэ, но зарублюсь, что типа вряд ли.

Мы отходим к скамейке в стороне от доски с рожами, садимся и сидим. Я пытаюсь сообразить, чего делать и как провернуть с поебаться, а Тутси опять сунула руки под ляжки и смотрит в асфальт. Чё она в нём видит? Ладно, это хня, говорю я себе, ты давай думай, чё делать.

— Ты кем хочешь стать? — вдруг спрашивает она, пока я дрочу мозг.

— Чего? — я смотрю на неё, не зная, заржать или залупиться. — Ты прикалываешься, что ли?

— Да не, я серьёзно, — качает она головой. — Чего будешь делать по жизни?

Я смотрю на неё и вижу, что правда — серьёзно.

— Чего делать? Да то же, что и все, — пожимаю плечами. — Жрать. Пить. Спать. Ебаться.

— «Срать» забыл, — подсказывает она хмуро.

— А чё ты, в натуре! — злюсь я на её дурацкие заморочки. Чего она, правда, загоняет со всякой хнёй? Я, что ли, виноват, что эта жизнь такое говно? Ещё Шекспир сказал: жизнь — говно, а люди — на нём мухи.

— Ладно, забей, — равнодушно говорит она.

И мы опять сидим молча. Хэ-зэ, сколько сидим, но не долго, короче, а потом она говорит:

— Я одно место знаю. Там, — и она кивает куда-то в сторону Новохазовки и вверх. — На свечке. Там, короче, на крышу выйти можно.

— И чё?

— Ничё. Оттуда знаешь, как всё видать? Небо — будто простыня обоссаная над городом. Клёво.

Когда она говорит, у неё так прикольно дёргается верхняя губа. Как будто она ухмыляется над каждым своим словом, типа: «Чё за пургу я гоню, блядь!»

— Чё, на крышу, что ли, лезть? — морщусь я. — Данунах.

— Там классно. И дышать легко.

— Только там, что ли, легко? — упираюсь я. — Нах надо, короче.

— Как хочешь, — пожимает плечами она. — Тогда я одна пойду.

И встаёт. Но у меня тоже встаёт, и я не могу теперь просто взять и отпустить её. Можно было бы и подрочить, но я дал себе слово завязать с этой хнёй и конкретно держусь уже два месяца. Да и дрочка совсем не то — рукоприкладство, как говорит Гнусмас, никого ещё не сделало человечней. Короче, я тоже поднимаюсь и пру за ней.

— Лады, — говорю, — пусть будет свечка.

Мы шкандыбаем до Быдлованки пёхом, по грязи и лужам, которые здесь всегда, в любую погоду я хэ-зэ, откуда они берутся. Идём молча, Тутси сложила руки под сиськами, согнулась и только сопит, будто замёрзла напрочь, хотя на ней моя ветровка. Я залил ей анекдот новый про нарков, но она даже не хмыкнула. И потом только я догнал, что аник ни разу не в тему.

На Верхованской мы встречаем Жабу и она увязывается за нами, так что приходится послать её нах, несмотря что она сестрёнка Джады. Ну да мне терь пох, кто чья сестрёнка: «Чё говорите?.. Джада?.. Какая, нах, Джада, не знаю такой».

До свечки добираемся минут за двадцать, и всё это время у меня стоит, как телебашня. Как эта свечка в девятнадцать этажей.

Выйдя из лифта, мы (Тутси держит меня за руку, как Гензель Гретеля, или кто там у них кого и за что держал, я хэ-зэ) поднимаемся по лестнице, потом Тутси чё-то делает с навесным замком, я откидываю крышку и мы вылезаем.

Высоты я боюсь больше всего в жизни. Я даже когда через перила на балконе наклоняюсь, чтобы окликнуть Гнусмаса или Пикчерзов (на третьем этаже), у меня колени трясутся, пальцы вцепляются в прутья, очко поджимает, а голос начинает повизгивать.

Но здесь, наверху — да, реально легче дышится. И ветер такой, что, блядь, страшно становится, а в городе ведь застой, ни ветерка.

Мы смотрим на смог внизу. И правда, похоже на здоровенную обоссаную жёлтую простыню, которую волшебник по имени Пиздец-Вашим-Лёгким набросил на город.

— Ну как? — Тутси смотрит на меня, требуя заценить панораму.

— Прикольно, не ебаться, — отвечаю я.

— Прикинь, какой хнёй мы дышим, — говорит она.

— Да пох, — отвечаю. Хотя мне совсем не пох — смотреть на это реально блевотно.

И сколько-то минут мы вот так стоим молча и пялимся на всю эту еботень, пока я не чую, что сейчас реально блевану. А Тутси, походу, нассать — она любуется.

— Ну чё, давай? — говорю я тогда.

— Если каждому давать, поломается кровать, — отвечает.

— Да ладно, не выё, — говорю. — Ты обещала.