Читаем Смертельные враги полностью

А между тем — и это обстоятельство доказывает неукротимость характера сей необычной женщины — и лестный прием, и надменное изящество, и благожелательная улыбка, и изысканные движения — все, все было лишь искусно выполненным маневром.

А теперь любезный читатель, позвольте нам кратко, но достаточно подробно описать эту искусственную пещеру.

Мы уже говорили, что в ней была лишь одна видимая дверь, и находилась она справа. В центре возвышался помост.

Позади возвышения располагалась потайная дверь, куда только что ушел Центурион, поспешивший за подмогой. Перед помостом имелось пустое пространство, а за ним, прямо напротив помоста, высилась стена.

В этой стене были проделаны многочисленные отверстия (которыми столь успешно воспользовался Пардальян), а также та невидимая дверь, через которую вошел Пардальян; по крайней мере, Фауста имела все основания полагать, что он вошел именно там.

Направо и налево от возвышения находились тяжелые, массивные скамьи — на них еще недавно сидели заговорщики.

Маневр Фаусты, заставившей Пардальяна сесть на последнюю из скамей, размещенных слева от возвышения, имел своей целью приблизить его к той единственной стене, где не было никакой, видимой или невидимой, двери — в этом Фауста была уверена.

Таким образом, когда на Пардальяна нападут, тот, вооруженный одним кинжалом (Фауста сразу же отметила это про себя), окажется в углу, откуда никакое бегство невозможно. В поисках спасения ему придется броситься на нападающих и обогнуть все скамейки (или перепрыгнуть через них), чтобы добраться до свободного пространства и, следовательно, до одной из двух замаскированных дверей, расположенных позади и впереди возвышения.

Можно было предположить, что ему это не удастся.

Что же касается видимой двери, сделанной из цельного дуба и снабженной огромными гвоздями и петлями, то никогда Пардальян, несмотря на всю свою силу и отвагу, не сумеет пробиться к ней через ряды убийц.

Но даже если бы ему удалось совершить такое чудо, он бы не смог отворить ее — дверь была заперта на три оборота ключа.

Да, на сей раз Пардальяну не уйти.

Что может поделать его короткий кинжал с длинными шпагами людей Фаусты, которые вот-вот окажутся здесь?

Да почти ничего.

Итак, Пардальян с готовностью, на которую в подобные моменты был способен только он, поддался на незамысловатую хитрость Фаусты.

Было бы, разумеется, легкомысленным утверждать, будто он совсем не заметил ее зловещих уловок. Но Фауста отлично знала своего противника.

Она знала, что шевалье был не из тех, кто отступает, независимо от обстоятельств. Раз ей было угодно вести себя в этом подвале так, словно дело происходило в парадном зале, раз ей было угодно осыпать его знаками уважения и одарять ухищрениями самой утонченной вежливости, он счел бы себя обесчещенным в своих собственных глазах, если бы попытался уйти — все равно, из страха или же из осторожности.

Фаусте это было известно, и она ловко, без малейшего смущения и без угрызений совести пользовалась тем, что рассматривала как слабость шевалье.

Короче говоря, Пардальян сел на последнюю скамью, на то самое место, которое она указала. Сама она села на другую скамью, напротив него.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Можно было подумать, что эти люди радуются встрече.

Однако в улыбке шевалье было нечто ехидное, неуловимое ни для кого, кроме нее.

Фауста инстинктивно бросила быстрый взгляд вокруг себя, словно не была знакома с тем местом, где она принимала его — мы не можем найти другого выражения, потому что и в самом деле у нее были манеры женщины, принимающей гостя. Она ничего не увидела, ничего не почувствовала, ничего не угадала, ничего не ощутила — ничего подозрительного.

Ибо двух этих замечательных во многих отношениях противников объединяло одно выдающееся качество: иногда казалось, что они обладают неким шестым чувством, позволяющим им видеть то, что скрыто от взоров простых смертных.

Однако, не почувствовав ничего странного, Фауста совершенно успокоилась.

Очень ровным, мягким и певучим голосом, устремив на шевалье взгляд серьезных глаз, с улыбкой на устах, она спросила так, как осведомляются о здоровье дорого человека:

— Значит, вы смогли не поддаться воздействию яда, которым был насыщен воздух вашей темницы?

Фауста произнесла это очень просто, словно бы и не она принесла в подземную камеру отравленную облатку, будучи уверена в том, что отрава эта смертельна, словно бы и не она была отравительницей, а шевалье — жертвой.

А он, также улыбаясь, выдержал ее взгляд — без высокомерия, без вызова, но твердо и уверенно.

Приняв тот удивленно-простодушный вид, что делал его физиономию непроницаемой, шевалье сказал:

— Разве я вас не предупреждал?

Она задумчиво ответила, тихо покачав головой:

— Это верно. Вы видели все это своим внутренним зрением?