Читаем Смертельные враги полностью

— Ничего не происходит, моя добрая Барбара, у меня дела внизу, и я отправлюсь спать только тогда, когда с ними покончу.

— Разве я уже не гожусь на то, чтобы помочь вам? — укорила хозяйку дуэнья.

— Мне надо побыть одной. Ступай спать. Я скоро тоже пойду.

И поскольку служанка продолжала настаивать, Хуана твердо заявила:

— Ступай, я так хочу!

Чико услышал еще невнятные причитания, приглушенное шарканье стоптанных туфель, затем стук двери, захлопнутой в ярости, и… более ничего.

Наступила недолгая тишина — Хуана, очевидно, желала удостовериться, что дуэнья в самом деле ушла. Затем Чико различил стук маленьких каблучков по ступенькам лестницы из резного дуба. Карлик соскользнул с табуретки и стоя принялся ждать Хуану.

Девушка вошла в кухню. Не говоря ни слова, она упала в просторное деревянное кресло, которое старая Барбара позаботилась принести сюда специально для нее, и, облокотившись о стол, уронила голову на руки; она сидела так, не шевелясь, с остановившимся взглядом расширенных глаз, не проронив ни единой слезы.

Чико безмолвно уселся рядом с ней на чистые и сверкающие плитки кухонного пола и, словно опасаясь, как бы их холод не причинил ей вреда, осторожно взял ее маленькие ножки в свои ладони и бережно поставил их себе на колени.

То ли Хуана уже привыкла к подобным поступкам карлика, то ли была слишком озабочена, но она, казалось, не обратила ни малейшего внимания на эту нежную заботу, оказываемую ей. Она сидела по-прежнему бледная, неподвижная, уставившись в пространство; временами по ее телу пробегала дрожь.

А Чико, не произнося ни слова, печально смотрел на нее глазами доброго пса и, когда чувствовал, что она дрожит, легонько сжимал ее ступни, словно говоря ей:

— Я здесь! Я разделяю твое горе.

Долго они сидели так молча: она — быть может, забыв о его присутствии, он — не зная, каким образом оторвать ее от горьких размышлений. Наконец он жалобно произнес:

— Ты страдаешь, маленькая хозяйка?

Она не ответила. Но очевидно, волны любви, исходившие от Чико, растопили ледяной панцирь, сковывавший ее бедное истерзанное сердце, потому что она уронила свою красивую головку на ладони и тихо заплакала, часто и судорожно всхлипывая, как то бывает с детьми, которым нанесли страшную обиду.

— Бедная Хуана! — произнес он опять, машинально сжимая ее детские ножки.

У маленького человечка хватило сил пожалеть ее — прежде всего ее! Ведь он отлично знал, что с ней и почему она так плачет. Бедная Хуана! Ее слезы падали прямо ему на сердце, словно капли расплавленного свинца. Он смутно ощущал, что вот-вот свершится непоправимое, что она заговорит и с неосознанной жестокостью признается ему в том, чего не вынесет его душа.

И вдруг Эль Чико решился на истинный подвиг самоотречения и сам бросился навстречу своей судьбе; мужественно — со слезами на глазах и с улыбкой на устах — он спросил:

— Так ты его любишь?

— Люблю? Кого?

Но он молчал. Он отлично знал, что ему нет необходимости называть имя. Хуана не могла не понять этого вопроса.

Она и в самом деле сразу же все поняла и вовсе не удивилась тому, что ему известно о ее чувстве.

Просто вопрос прозвучал неожиданно и застал девушку врасплох. А может быть, она попросту никогда не задавала его себе — вот так прямо, без всяких уверток. Во всяком случае, Хуана отняла руки от лица, и глядя на карлика глазами, полными слез, ответила с трогательным простодушием:

— Не знаю!

На мгновение в его сердце вспыхнул огонек надежды. Если она и сама этого не знает, быть может, не все еще потеряно. Быть может, ему удастся в конце концов излечить ее от увлечения чужеземцем, а потом и завоевать…

Однако огонек этот тут же погас. Девушка не смогла — или не захотела — сдерживаться и горестно сказала, не замечая, как эти слова ранят маленького человечка:

— Не знаю, люблю ли я его! Но вот людей, которые столь ожесточенно преследуют его и которые, чтобы победить его, такого мужественного и такого сильного, завлекли его, наверное, в какую-нибудь ловушку, где подло убили… этих людей я ненавижу! Я их ненавижу, это убийцы… проклятые убийцы… да, да, проклятые!

В ярости повторяя эти слова, она неистово топала каблучками, забывая, что бьет ими Чико, а может быть, попросту не заботясь о том — ведь карлик принадлежал ей, и, значит, она могла обращаться с ним грубо и даже жестоко.

Но малыш не шелохнулся. Он даже не почувствовал боли от ударов каблуков. Хуана могла бы избить его в кровь — сейчас он бы этого и не заметил. Смертельная бледность разлилась по его лицу. Одна мысль билась в его мозгу, и она-то и делала его равнодушным к физической боли:

«Она ненавидит и проклинает тех, кто заманил его в ловушку! Но ведь я как раз из их числа!.. Значит, она будет ненавидеть и проклинать и меня тоже? Если бы только она знала! Она бы бросила мне в лицо это слово: «Убийца!» Она прогнала бы меня с глаз долой… и все было бы кончено, мне бы оставалось только умереть. Умереть!..»

И тут Хуана тоже вспомнила о смерти. Она сказала, продолжая плакать:

— Я не знаю, люблю ли я его! Но мне кажется, если я его больше не увижу, я умру.