Читаем Смертельные враги полностью

— Отлично! Но как же ты сумел добраться до моего окна? Несчастный! Неужели тебе никогда не приходило в голову, что ты мог сорваться и разбиться и что я до конца своих дней корила бы себя за твою смерть?

Он почувствовал, как радостно забилось его сердце. Значит, она больше не сердится. Она по-прежнему любит его, коли так боится за его жизнь. И звонко рассмеявшись, он объяснил:

— Это совсем не опасно. Я маленький, легкий и цепкий — вот оно как!

— Это верно, ты ловкий, словно обезьяна, — сказала она, тоже радостно рассмеявшись. — И все-таки не делай этого больше… Ты будешь давать цветы прямо мне в руки, так будет лучше.

— Ты хочешь, чтобы я приходил к тебе? — спросил он, весь трепеща, с надеждой в голосе.

Она скорчила жалобно-презрительную гримаску:

— Раз уж ты вернулся, не выгоню же я тебя, верно?

— Но что скажет твой отец? Мануэль?

Она равнодушно махнула рукой, показывая, что это вовсе не заботит ее, и решительно заявила:

— Ты хочешь видеть меня, не прячась и не боясь? Хочешь или нет?

Он в восторге молитвенно воздел руки.

— В таком случае, — сказала она со своей озорной улыбкой, — об остальном не беспокойся. Ты будешь есть вместе с нами, ночевать ты будешь здесь, я прикажу тебя прилично одеть, а что касается работы, ты будешь делать лишь то, что тебе самому захочется. Пойдем, нам пора.

Он покачал головой и не двинулся с места. Хуана побледнела и, устремив на него обиженный взгляд, проговорила со слезами в голосе:

— Значит, ты не хочешь?

И тотчас же добавила, напустив на себя властный и решительный вид:

— Значит, я уже больше не твоя маленькая хозяйка? Ты меня больше не слушаешься? Ты бунтуешь?

Эль Чико ответил очень тихо, но твердо:

— Ты есть и всегда будешь смыслом всей моей жизни. Чтобы увидеть тебя, я пройду через огонь… Но я больше не хочу, чтобы ты меня кормила, одевала и давала мне кров.

Девушка невольно бросила взгляд на его лохмотья, и он опять опустил голову и покраснел. Она нежно, но решительно взяла карлика за подбородок, вынудила его посмотреть на нее и заглянула прямо ему в глаза. И вдруг она поняла, что происходит в его душе. С присущей ей чисто женской деликатностью она не стала более настаивать на своем.

— Изволь, — сказала она после паузы. — Ты станешь приходить, когда захочешь. Что до всего остального, то поступай, как знаешь. Но если тебе что-нибудь понадобится, помни — ты причинишь мне большую боль, коли позабудешь, что я навсегда останусь твоей любящей и преданной сестрой. Обещаешь ты мне, что не позабудешь об этом?

Она произнесла это так нежно и взволнованно, что ошибиться насчет ее чувств было невозможно.

И тогда — так уже случалось и прежде, когда Хуана изображала королеву, а Эль Чико смиренно воздавал ей почести — он опустился на колени и тихонько прильнул губами к ее атласной туфельке.

Не могло быть никаких сомнений в значении этого жеста. Бедный маленький человечек — то ли сознательно, то ли нет — вложил в этот смиренный и бесконечно робкий поцелуй всю свою любовь, сотканную из покорности, преданности и самоотречения. Этот его поступок был тем более трогательным, что обычно Эль Чико держал себя чрезвычайно гордо. Как ни была целомудренна Хуана, она поняла, что ей признались в любви, и лицо ее озарилось радостью.

Впрочем, она приняла эти почести, не смущаясь, без ложной скромности и ложной стыдливости, как дань ее красоте и доброте. Она приняла их как монархиня, уверенная, что она стоит очень высоко над смертным, распростертым у ее детских ног. Совершенная простота и естественность ее поведения, замечательное благородство, написанное на ее тонком, аристократическом лице, столь необычном для девушки ее возраста и ее сословия, вызвали бы сдержанное одобрение самой Фаусты — этого непревзойденного авторитета по части величественных поз.

Принимая эти знаки внимания, Хуана опустила на задыхающегося от волнения малыша, бывшего ее вещью, ее игрушкой, умиленно-ласковый взгляд, в котором сквозили и лукавство, и жалость.

Наконец Эль Чико поднялся и произнес слова, вырвавшиеся из самой глубины его существа:

— Ты есть и всегда будешь моей маленькой хозяйкой!

Она радостно захлопала в ладошки и торжествующе воскликнула:

— А я это и так знаю!

И сразу же, словно ребенок (каковым она и была), Хуана схватила его за руку и воскликнула, зарумянившись от удовольствия:

— Пошли, пошли к моему отцу!

— Нет! — сказал он тихо. Она с задорным видом топнула ножкой и спросила полуобиженно-полунедоуменно:

— Ну, что еще такое?

Он бросил взгляд на свои отрепья и сказал:

— Я не хочу, чтобы твой отец видел меня в этих лохмотьях. Я вернусь завтра, и ты увидишь, что я не заставлю тебя краснеть.

Как он сумел все устроить? Как это ему удалось? Какая таинственная работа была им проделана? Этого мы не знаем и никогда не узнаем. Но так или иначе, на следующий день он явился в «Башню» в почти новом костюме; наряд его не блистал роскошью, однако был безупречно чистым и элегантным и замечательно подчеркивал хрупкость красивой миниатюрной фигурки.

Итак, Чико пришел в трактир.