— Я понимаю мужскую психологию. Однако вы разные. Он — здоровое животное. Ты — животное нежное. И то, что ты делал со мной, мне тоже очень нравилось. По-особому. По-другому, чем с ним.

— Let him take me, ты сказала. Let him take me — это твои слова?

— Мне хотелось попробовать и его. Женщины жадны. И любопытны. Разве ты этого не знаешь еще, мужчина?

— Знаю. И все же…

— Послушай, я же не твоя любимая девушка, в конце концов…

Он рассмеялся:

— Нет.

— И не думай, пожалуйста, что… Однако я счастлива, что так получилось. Как женщине мне льстит… Я хочу сказать, что я пригласила вас не для того, чтобы вами воспользоваться.

— Кстати, кто пригласил вас с Виктором на мой день рождения?

— Приятель Виктора. Американец. Я не знаю его имени.

— Седой? Журналист? Пришел с очень красивым мальчиком, как будто с этикетки конфитюра «Адонис». Чарлз?

— Кажется, Чарлз. Виктор злился и шептал мне, что мальчишка — «проститутка».

— Ясно. Виктор и должен не любить мальчишку, потому что он сам совсем другой тип гомосексуалиста. Виктор — мачо-пэдэ, а Адонис — девочка-содержанка.

— Седой Чарлз очень симпа, но Адонис устроит ему тяжелую жизнь. Такой херувим с ярко-зелеными глазами обойдется ему дорого. Он из той же породы, что Бозе — мальчик, из-за которого Оскар Уайльд попал в тюрьму. Бозе — лорд Артур Дуглас.

Они замолчали, исчерпав небольшой запас наблюдений над Чарлзом и его любовником.

— Я ему завидую, — сказал наконец Галант. — Он — сильное, красивое, спокойное животное.

— Кого ты имеешь в виду? Виктора?

— Да.

— Он — сильное и красивое животное, да. Но совсем не спокойное, нет. Ты его не понимаешь. Он — нервный, потерявшийся в Париже молодой мужчина. Это его латиноамериканское происхождение обязывает его быть мачо, вести себя уверенно, сидеть, широко расставив ноги. Ты замечал, Джон, как сидят латиноамериканцы? Их манеру выставлять все богатство между ног наружу, на обозрение. Ленивый их мачизм?.. Сидеть, положа ногу на ногу или сдвинув ноги, как сидишь сейчас ты, — это уже женственность, декадентство. Я не утверждаю, что все их мужчины сознательно раздвигают ноги, но это их мода, передающаяся автоматически из поколения в поколение. Итальянцы тоже любят сидеть, вывалив прибор… — Мисс Ивенс развеселилась и заворочалась в кресле. — Виктор очень страдает от того, что вынужден находиться среди социально и культурно чуждых ему людей.

— Он тоже делает драгс, как и они?

— Виктор никогда не делал драгс. Он для этого слишком осторожен. Потеряв работу, он предпочел спать с Милтоном и его коллегой, бандитом, чем подвергать себя опасности драг-пушинг. По нашим стандартам, Виктор принадлежит к аппер-миддл-классу. И сознание его — аппер-миддл-классовое. В его высокогорной столице у него была французская гувернантка! Поэтому он так хорошо говорит по-французски. Ты, очевидно, никогда не сталкивался с латиноамериканскими интелло, Джон. Они еще большие снобы, чем англосаксонские. И романтические снобы. Их образованный слой очень немногочислен, у них это каста, гордящаяся собой до болезненности и исповедующая культуру как религию. И за культурой они отправляются не в Соединенные Штаты, перед могуществом которых они вынуждены склониться, но каковые презирают, извини, за вульгарность, а в Европу, в Париж. Сюда… То есть, я хочу сказать, туда… — Мисс Ивенс вспомнила, что они находятся в комнате венецианского отеля. — Ты читал когда-нибудь стихи Рубена Дарио, Джон?

Галант покачал головой: нет.

— …Существовал даже латиноамериканский сюрреализм… dear Джон.

— Популярный американский имидж латинос — на Ист Коаст — это пуэрториканский хулиган, обыкновенно не умеющий читать и писать. На Вест Коаст, как вы знаете, мисс, латиноамериканец — это многодетный чикано, выходец из Мексики.

— Ну да, — вяло согласилась мисс. — Однако у каждой нации есть своя чернь и своя элита. Виктор по рождению принадлежит к образованному классу.

— Ты разбила мой имидж Виктора. Я разочарован. Я представлял его себе как здоровую противоположность нам, как представителя варварского племени со свежей кровью. Идущего, чтобы оттеснить наши племена, усталые и замученные вульгарным материализмом и избытком пищи. Оказывается, он декадент. И такой же аутсайдер, как и мы. Но, может быть, он сочинил себе отца-адвоката?

— Может быть, сочинил. Возможно, он родился не в Картахене… И отец его не адвокат, но убийца. В таком случае, где он научился так прекрасно, без акцента говорить на гибком красивом французском языке? В барио, в фавеле, Джон? В бидонвиле? В тюрьме?

<p>20</p>

— Холодно, — сказал колумбиец, входя, — холодно, красиво и таинственно. Я собирался совершить часовую прогулку, но пришлось ограничиться получасом. Необыкновенно таинственно все. Как будто что-то должно вот-вот произойти. — Он стал разматывать с шеи шарф.

— Это из-за освещения. Чарли говорил, что Венеция ночью выглядит как большое складское помещение.

— Чарли успел высказаться по всем поводам, — съязвил Галант.