Читаем Смерть Кирова полностью

Что ныне стало циклоном, а что антициклоном — уже не понять, засуха ли, наводнение, — да то и другое, пожалуй. И барометры не покажут, какой на дворе строй и какое общество. Крепость уз, не позволяющих ему распадаться, стабильность его, испытанная веками, — не в твердой валюте или гимне и не в конституции, а в прелестной дурости небылиц, которыми окутывают себя нации, стремясь выглядеть чище, менее глупыми и более привлекательными (в товарном или эстетическом обличье); память народа отбрасывает излишества и нюансы толкований себя, потому и живуча; они, история и память, — из кровавого, стонущего, плачущего и пляшущего человеческого материала, а ежели от него попахивает еще водочкой и закусью, то цены нет народным преданиям о времени, какое выпало Руси, протяженность же этого времени — века нескончаемые, — такая уж судьба, такой уж жребий вытащила Природа, распределяя пути наций.

Сразу же после гибели Кирова родилась частушка: “Эх, огурчики-помидорчики, Сталин Кирова убил в коридорчике” — это-то и есть наиболее подходящая глупость, которой еще будут восторгаться потомки и которая станет основной версией событий 1 декабря 1934 года, а она не так уж и далека от правды, она схватила суть; сколько бы ни городили историки, какие факты ни дергались на их удочках, а “огурчики-помидорчики” долго еще будут жить и плясаться. Пройдут десятилетия — и глуше станет наигрыш гармошки, бурьяном годов зарастут помидорчики и огурчики, запах сивухи развеется очередным разворотом розы ветров, дробь каблуков и сапожек сольется в некий тоскливый звук, какой слышится от поезда, пролетающего мимо, устремленного в неведомое. И энциклопедии отметят жизнь одного из людей ХХ века коротенькой строчкой:

С.М. Киров. 1886—1934.