Несомненно, искусственное восточногерманское государство не могло существовать вечно. Оно было обречено на конечный крах, поскольку никогда не испытывало чувства легитимности, будучи образованием, явно навязанным иностранной державой. Тем не менее, не было ничего неизбежного ни в сроках, ни в образе, ни в форме договоренностей, которые вновь объединили Германию и покончили с искусственным разделом Европейского континента. Я уверен, что история воздаст должное переговорам, проходившим между мартом и июлем 1990 года, назвав их образцовой дипломатией, а их итогам как одному из благороднейших достижений государственных деятелей во все времена.

«А разве Горбачев не был чересчур слаб, чтобы воспротивиться? — спросит скептик. — Страна его разваливалась, а его собственное положение на родине было столь непрочным, что едва ли он мог противиться требованиям Запада. Единственное, что требовалось от западных стран, это решить, что же им нужно, а все остальное шло само собой!»

С этим я не соглашусь. Положим, правда, что холодная война закончилась и Советский Союз был уже не в состоянии пользоваться или угрожать военной силой за рубежом, зато Горбачев способен был сыграть роль разрушителя на переговорах о единстве Германии и действительно укрепить собственное политическое положение у себя на родине. Положим, закрыть границы и вновь насадить марионеточный режим в ГДР ему бы не удалось, зато он не давал бы официального благословения на объединение. У него в Восточной Германии было 370.000 солдат, и ни немцы, ни НАТО в целом не смогли бы силой убрать их оттуда. Для стабильности объединенного германского государства было жизненно важно, чтобы СССР согласился на условия и на вывод советских войск из восточных Lander. Для Германии и НАТО было жизненно важно, чтобы Советский Союз отказался от всех притязаний на особые права на германскую землю и признал право Германии свободно выбирать себе союзников. Горбачев мог бы надуться и отказаться участвовать в выработке таких документов. Поступи он так, и перед немцами встала бы дилемма: либо членство в НАТО, либо объединение, но никак не то и другое вместе, — во всяком случае, не то и другое сразу. Со временем же, вероятно, набрали бы силу требования общественности пойти на сделку, согласившись на нейтралитет.

Среди западных лидеров двое больше всего способствовали успеху переговоров: канцлер ФРГ Гельмут Коль и государственный секретарь США Джеймс Бейкер. Коль разглядел предоставившуюся возможность и понял, что ею надо воспользоваться, пока условия благоприятны для соглашения. Бейкер сорганизован усилия дипломатии, определив, что немцам следует позволить сам им прийти к договоренности по внутренним вопросам и защитить их от нажима выйти из НАТО, ной Горбачеву следовало обеспечить политическое «прикрытие», коль скоро требовалось склонить его к подписанию.

Горбачева ругали в ту пору и до сих пор подвергают нападкам со времени краха Советского Союза за то, что он недостаточно отстаивал советские (и российские) интересы во время переговоров об объединении Германии. Подобные обвинения, несомненно, неизбежны, особенно когда страна проходит через такое обилие потрясений, какие обрушились на Россию и другие государства, ставшие преемниками СССР. Однако обвинения эти ошибочны. Условия объединения Германии были очевиднейшим образом в интересах Советского Союза того времени — и сегодняшней России. Вряд ли объединенная Германия с ее скромной армией, позволенной договорами, представляла угрозу для Советского Союза, тем более, если она оказывалась под командованием НАТО. Дружественная, процветающая Германия могла стать выгодным торговым партнером и перспективным инвестором для Советского Союза или России. Для того, чтобы понять эти преимущества, требовалось заменить настроения Второй мировой войны и идеологию классовой борьбы на «новое мышление» и признание того, что соседи скорее всего окажутся дружелюбными и участливыми, если оставить попытки обуздать их силой.

Горбачев был целиком и полностью предан интересам своей страны, заключая те самые договора. История должна воздать ему должное за то, что он отрешился от настроений прошлого, распознал, в чем состоят подлинные интересы страны, и противостоял политическому нажиму у себя на родине, толкавшему его на иной путь. Нажим был основательный и во многом проявил себя на партийном съезде, собравшемся в начале июля. Вовсе не случайно Горбачев отложил договор с Колем до завершения работы съезда партии.

КПСС на задворках

Провалившаяся попытка Горбачева поставить под контроль руководство новой российской Коммунистической партии привело к повышению ставок на съезде КПСС, начавшемся несколько дней спустя. Хотя съезд был отмечен резкой критикой политики Горбачева, он последовал рекомендациям генсека, когда дошло до выборов высшего руководства.