Самым показательным оказалось противоборство, имевшее место 12 декабря, на второй день Съезда, когда Андрей Сахаров предложил изменить повестку дня, внеся в нее обсуждение вопросов о земле и владении собственностью, о предприятиях, а также статье VI — тех положений Конституции, которые сдерживали перестройку. Съезд, убеждал Сахаров, должен, сняв конституционные запреты, расчистить путь Верховному Совету для принятия необходимых законов поданным вопросам.

Горбачев, который председательствовал на заседании, воспринял выступление с крайним раздражением и согнал Сахарова с трибуны, не дав ему времени обосновать свое предложение. Тут же Горбачев поставил на голосование предложение внести эти вопросы в повестку дня, и оно оказалось отвергнуто, но не подавляющим большинством. Поддержи Горбачев это предложение, оно бы с легкостью прошло, однако им овладело такое же упрямство, какое он проявил на первой сессии.

Сцена глумления Горбачева над Сахаровым, когда последний пытался внести бесконечно разумное предложение, была показана в тот вечер по национальному телевидению, Реформистские интеллектуалы почувствовали себя оскорбленными: для них реакция Горбачева была типичной для провинциального партийного босса (каковым, разумеется, Горбачев и был на протяжении большей части своей карьеры) и никак не вязалась с обликом национального лидера, настроенного на перемены в стране.

Два дня спустя, когда Андрей Сахаров тихо умер во сне, многие его друзья были убеждены, что грубое отношение Горбачева на Съезде способствовало ставшему смертельным для Сахарова сердечному приступу.

Отказ Съезда включить предложения Сахарова в повестку дня не помешал спорам по некоторым вопросам. Касаясь статьи VI, Горбачев убеждал решить данный вопрос, когда будет подготовлен проект новой конституции, и указал, что однопартийная система сложилась без соответствующей статьи в Конституции и не может быть устранена простой отменой конституционного положения.

Другие вопросы были тесно связаны с правительственным планом поэтапного перехода к «рыночным отношениям», представленным Съезду премьер–министром Рыжковым 13 декабря. Предусматривался постепенный переход в два этапа продолжительностью по три года каждый — все по плану, тщательно составленному в Москве.

Против Рыжковского централизованного постепенства выступил Гавриил Попов, бывший по–прежнему редактором ведущего экономического журнала в стране и ставший сопредседателем Межрегиональной группы депутатов.

Попов напомнил, что рыночная система не может вводиться «по кусочкам», поскольку один сегмент народного хозяйства зависит и зависим от других. Стартером не завести автомобильный двигатель, если отсутствует карбюратор, а значит и необходимые институты рынка должны вводиться одновременно. По выкладкам Попова, требовалось принятие пяти законов: о собственности, о земле, о предприятии, об экономической независимости республик и местном самоуправлении, — именно тех, о которых вел речь Сахаров, и Попов выразил сожаление по поводу отказа обсудить их на сессии Съезда.

Съезд, однако, подавляющим большинством голосов одобрил правительственный план и отверг требования предоставить большую экономическую независимость республикам. Многие депутаты разъезжались с этой сессии по домам разочарованными. Украинец Петро Паланчук, директор техникума в Киеве, с горечью говорил в интервью местной радиостанции:

Мученик реформы

Весть о том, что умер Андрей Сахаров, застала нас с Ребеккой в Брюсселе, куда я отправился на совещание американских послов в Европе. Государственный департамент запрашивал, считаю ли я, что президенту Бушу следует направить своего специального представителя на похороны. Я ответил, что по протоколу специальное представительство не требуется, однако оно будет абсолютно уместно и наделе политически желательно. «Будет ли обижен Горбачев?» — спросили меня. Скорее всего, ответил я, он предпочел бы, чтобы никакой высокопоставленный представитель не направлялся, но я считаю, что отношение Горбачева не самый важный фактор для принятия решения. Важно то, что Сахаров сделался не только глашатаем прав человека и демократии в Советском Союзе, но и воистину символом демократических перемен.