Читаем Смерть Гитлера полностью

Англичане делают это и 1 ноября 1945 года представляют свой отчет оккупационным силам в Германии (американцам, русским и французам). Со свойственным им прагматизмом и реализмом они предваряют отчет такой оговоркой: «Единственным очевидным доказательством того, что Гитлер умер, было бы обнаружение и проведение достоверной идентификации его тела. В отсутствие этого доказательства единственные улики основываются на подробных показаниях свидетелей, которые были информированы о его намерениях или стали очевидцами связанных с ним событий».

Английское расследование опирается на показания человека, близкого к Гитлеру. Его зовут Эрих Кемпка. Ему тридцать пять лет, и он был личным шофером диктатора. Однако о смерти фюрера он узнал лишь от Отто Гюнше, адъютанта Гитлера. О том, как это произошло, Кемпка рассказывает в своих мемуарах, опубликованных в 1951 году: «Это был страшный шок. “Как могло такое случиться, Отто? Я с ним [Гитлером. – Прим. авт.] разговаривал еще вчера! Он был здоров и спокоен!” Гюнше был так расстроен, что даже не мог говорить. Он мучительно поднял правую руку, как если бы он держал пистолет, и приставил его ко рту»[78]. В таком же виде Кемпка представил этот эпизод британским следователям в 1945 году. Отчасти именно на основании показаний Кемпки в британском отчете о расследовании от 1 ноября 1945 года черным по белому указано: «30 апреля в 14 часов 30 минут Гитлера и Еву Браун последний раз видели живыми. Они обошли бункер, пожимая руки членам своего ближайшего окружения, секретарям и помощникам, а потом удалились в свои апартаменты, где оба и покончили с собой, Гитлер выстрелом в рот, а Ева Браун (хотя у нее и был пистолет), проглотив одну из тех ампул, которые раздавали всем в бункере».

Автор этого доклада – английский историк Хью Тревор-Ропер, а вот не сомневается ли он в том, что советские представители сказали всю правду о смерти Гитлера? Во время официальной презентации своего расследования перед офицерами оккупационных сил в Германии Тревор-Ропер внимательно наблюдает за реакцией советских представителей. На презентацию приглашен один из генералов Красной армии. А вдруг военачальник, осененный красной звездой, наконец-то проговорится? Тревор-Ропер никогда не забудет, как это было: «Когда его попросили прокомментировать отчет, он глухим голосом лаконично произнес: “Очень интересно”»[79].

И вот теперь, по прошествии более семидесяти лет после этого эпизода, возможно, мы узнаем, был ли прав Тревор-Ропер. Говорил ли правду Кемпка. Неужели Гитлер действительно выстрелил себе в рот?

«Сурьма?» – спрашивает Шарлье. – «Нет», – отвечает Рафаэль Вейль. – «Свинец?» – Рафаэль тут же отвечает: «Нет, бария тоже нет».

Такой обмен краткими фразами продолжается в течение нескольких минут. Вплоть до появления результатов последнего анализа.

«Так что?» Шарлье оборачивается ко мне. Он почти забыл о моем присутствии. Мой вопрос застал его врасплох. Его «ничего» звучит как заключительный аккорд. «Ничего!»

С другой стороны, он уверенно может объявить о конце тайны Гитлера.

Скоро зима сонной завесой накроет Париж. Завершаются почти два года расследования.

Лана осталась в Москве. Она ждет.

Я направляюсь в пригород Парижа. На запад, сразу после Версаля, в лабораторию медицинской антропологии и судебно-медицинской экспертизы Филиппа Шарлье в университете Версаль-Сен-Квентин.

Жесткое выражение лица, холодный блеск в глазах красноречиво говорят о его настроении, при встрече он сдержан. На нас смотрят его коллеги, их взгляды тоже не слишком одобрительные, некоторые даже высовывают язык, словно призывая совершить обряд жертвоприношения.

«Значит, этот из Океании. А вот этот – из Западной Африки…» Филипп Шарлье не представляет себе, куда девать все эти маски и другие тотемные фигурки. Его кабинет, скорее, похож на запасник какого-нибудь музея первобытного искусства, нежели на лабораторию судебно-медицинской экспертизы. Это чтобы напоминало, что он еще и антрополог?

В кабинете царит явное напряжение. Это что, из-за белого медицинского халата или из-за зловещего ареопага охранительных тотемов, окружающих нас? Или просто-напросто признаки профессионального выгорания после долгих месяцев сражений на историко-политическом фронте?

Филипп Шарлье сидит и чеканит слова, словно подчеркивая важность момента.

Он начинает так: «Довольно часто смерть исторического деятеля окружена тайной, мы всегда воображаем, что человек не умер, спасся бегством… Обыкновенная, классическая смерть нас не устраивает, это слишком просто, слишком банально. Работа судебно-медицинской экспертизы заключается в том, чтобы отделить истинное от ложного и представить окончательные выводы в научной форме. Я отношусь с одинаковой серьезностью и объективностью как к делу, которое рассматривается в суде присяжных, так и к археологическому исследованию».

Гигантский портрет Генриха IV стоит прямо на полу, у стены. Это трехмерная реконструкция, сделанная командой Филиппа Шарлье. Кажется, что старый французский король внимательно вслушивается в наш разговор.