Прорыв, осуществленный в Арденнах 12-й армией генерала Вильгельма Листа, входившей в группу армий «А», можно считать шедевром штабного искусства ОКВ. Танковая группа генерала Пауля фон Клейста, состоявшая из XIX танкового корпуса Хайнца Гудериана и XLI танкового корпуса Георга Ганса Рейнгардта, прибыла в Седан и Монтерме на реке Мёз 13 мая точно в назначенное время и отведенный сектор для развертывания наступления на 9-ю армию генерала Андре Корапа. После ожесточенных боев на реке Мёз, особенно у Седана, гораздо более сконцентрированная немецкая танковая группа при поддержке люфтваффе прорвала французскую оборону. Клейст отдал приказ форсировать реку Мёз 13 мая, не дожидаясь артиллерии: внезапность и быстрота атаки всегда играла ключевую роль в блицкриге. «Каждый раз быстрое передвижение и высокая маневренность наших танков приводили в замешательство противника», — с гордостью вспоминал впоследствии один из танковых командующих[87]. А полковник барон Хассо-Эккард фон Мантойффель просто восторгался: «У французов было больше танков, более совершенных и более тяжелых… Но генерал фон Клейст говорил нам: "Не гладьте их по головке, бейте скопом. Не распыляйтесь!"»[88]. Битва при Седане имела для французов и стратегическое, и морально-историческое значение. Именно здесь в 1870 году фон Мольтке разбил Наполеона III в решающем сражении Франко-прусской войны. Когда генерал Жорж узнал о поражении Корапа при Седане, то залился слезами. «Увы, будут и другие, — писал Бофр, еще один представитель по обыкновению плаксивого французского главного командования. — Это меня убивает»[89].

К 15 мая Гудериан был уже в Монкорне, 18-го — в Сен-Кантене, а его 2-я танковая дивизия пришла в Абвиль 20-го. «Fahrkarte bis zur Endstation!» — «Билет до конечной станции!» — сказал Гудериан своим танкистам, призывая их идти как можно дальше[90]. Гудериана даже временно отстранили от командования за то, что он продвигается слишком быстро. Вышестоящие военные чины опасались скоординированного контрудара с севера и юга, возможность которого Гудериан полностью исключал. По описанию Лиддела Гарта, давнего поклонника Гудериана, командующий танками вынашивал «идею глубокого стратегического прорыва бронетанковыми силами, дальнего танкового броска в тыл противника для подавления жизненных артерий противостоящей армии»[91]. Гудериан хотел доказать оппонентам правоту своей довоенной концепции. В «проявлении инициативы» командующий видел возможность игнорировать неадекватные приказы и выходить за рамки прямых указаний. Это позволяло ему действовать решительнее, смелее, быстрее.

5

«Я почувствовал огромное облегчение, — писал впоследствии Черчилль о своих ощущениях, которые он испытывал, когда все-таки смог заснуть в три часа ночи в субботу 11 мая 1940 года. — Наконец мне дали полномочия управлять всеми делами. У меня появилось чувство, что мной повелевает судьба и вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому моменту и к этим испытаниям». 13 мая Черчилль впервые выступил в палате общин в роли премьер-министра и с огорчением отметил, что Невиллу Чемберлену в парламенте оказали более теплый прием, когда они по отдельности входили в зал. «Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота», — сказал Черчилль парламенту, а потом повторил эту фразу в обращении к нации. На вопрос «Какова же наша политика?» он ответил: «Воевать против чудовищной тирании, какой еще не было в тяжелой и печальной летописи человеческой преступности». Состояние морального духа войск и наций было важным фактором во Второй мировой войне, и ораторский дар Черчилля помогал британцам сохранять достоинство и патриотические чувства. Сталин однажды цинично спросил: «Сколько дивизий у папы римского?» Голосовые связки Черчилля для британцев имели не меньшее значение, чем целый армейский корпус, когда они в девять вечера слушали его вдохновенные слова по радио, а он обращался к английской истории, вспоминал таких выдающихся людей, как Дрейк и Нельсон, убеждая: «Британия не раз подвергалась опасности, но всегда побеждала!»