Читаем Смерч войны полностью

Экскурсия по Аушвицу-Биркенау сегодня потрясает не меньше, чем документальный фильм, книга или академическое исследование. Только по приставной лестнице можно подняться на гору обуви, снятой с жертв лагеря. (В 2004 году чистили 43 000 пар ботинок и туфель, и в одной из них нашли венгерские деньги, чудом уцелевшие и не замеченные зондеркомандой.) Здесь выставлены груды кисточек для бритья, зубных щеток, гребней, расчесок, очков, детских распашонок, протезов, около миллиона предметов женской и мужской одежды. Личные вещи евреев в большинстве своем были экспроприированы и использованы нацистами. То, что выставлено в музее, охранники бросили, убегая от русских войск в январе 1945 года. Под стеклом хранятся семь тонн человеческих волос, которые нацисты тоже не успели употребить для матрацев и других изделий германской текстильной промышленности. Многие тысячи чемоданов разных размеров и фасонов сложены штабелями, и каждый из них аккуратно помечен именем и датой рождения владельца. Например: «Клемент Хедвиг, 8/10/1898». Когда из Аушвица на железнодорожную станцию отвозили детские коляски, по пять штук в ряд, то на это потребовался целый час[517]. В январе 1943 года Гиммлер письменно инструктировал обергруппенфюрера Освальда Поля, чтобы он скрупулезно вел учет «материальных ценностей и вещей, взятых у евреев, то есть у евреев-эмигрантов». Его интересовали даже стеклышки от часов: «На складах в Варшаве их может быть сотни тысяч или миллионы, и их надо в практических целях раздать германским часовщикам»[518]. В практических целях Гиммлер и сохранил жизнь (по крайней мере на какое-то время) пятерым евреям-ювелирам, владевшим искусством изготовления самой высшей награды рейха — Рыцарского креста с дубовыми листьями и бриллиантами, — которой были удостоены всего двадцать семь человек[519].

14 сентября 1942 года Альберт Шпеер ассигновал 13,7 миллиона рейхсмарок на строительство лагерей уничтожения в Биркенау[520]. К 1943 году вступили в строй четыре газовые камеры под номерами от I до IV, и они действовали на полную мощность весной 1944 года, когда на уничтожение прибыли 437 000 венгерских евреев, умерщвленных за несколько недель. Около дюжины немецких фирм участвовало в сооружении камер и крематориев, а оберинженер Курт Прюфер, представлявший эрфуртскую компанию «Топф и сыновья», был настолько горд системой кремации, что набрался наглости и запатентовал ее[521]. «Пламя из труб поднималось на тридцать футов, — вспоминал француз Поль Стейнберг, — и по ночам его было видно на расстоянии нескольких лье. Зловоние от горевшей человеческой плоти чувствовалось даже в Буне» (производство синтетических масел, располагавшееся в трех с половиной милях). Когда крематории были перегружены или находились на профилактике, тела сжигались в открытых котлованах. Хёсс свидетельствовал: «Надо было постоянно поддерживать пламя. Излишний жир удалялся, гора горящих трупов переворачивалась, чтобы создавалась тяга, не дававшая огню погаснуть»[522]. В конце войны удалось спасти только 7500 человек, оставшихся в живых. Среди них было 600 подростков и детей, в основном беспризорников, не знавших своего имени и происхождения.

В Аушвице в лагерный барак, предназначавшийся прежде для сорока двух лошадей, помещалось от четырехсот до восьмисот человек. Помимо надзирателей, узникам не давали покоя вши и блохи. Крыс было меньше, заключенные ими нередко питались. Для наказания голодом и удушьем в тюремном лагере 11 использовался так называемый «стоячий карцер» размером пять на пять футов. В него ставили четырех «штрафников», оставляя их в таком положении на десять дней. Многие не выдерживали пытки. Католический священник из Варшавы отец Максимилиан Кольбе, добровольно заменивший другого поляка, Францишека Гаёвни-чека, у которого была семья — жена и дети, — выстоял до конца. Когда его через две недели выпустили, он все еще был жив. Нацисты его добили, сделав смертельную инъекцию[523]. Священника канонизировали в 1982 году.

Виктор Франкл с октября 1944 года до освобождения в апреле 1945-го содержался в Тюркгейме, филиале Дахау, куда его перевели из Аушвица. Впоследствии он писал: