Читаем След хищника полностью

— Мы волнуемся насчет завтрашних скачек, — сказала Беатриче. — Мы всегда волнуемся, и ничего уж тут не поделаешь. — Она осеклась. — Вы понимаете меня?

— Я понимаю значительно лучше, чем говорю.

Она вроде бы облегченно вздохнула и тут же начала без умолку тараторить, не обращая внимания на злые взгляды своего мрачного супруга.

— Мы не бывали в Вашингтоне прежде. Такой большой, добрый город. Мы тут уже два дня... в воскресенье уезжаем в Нью-Йорк. Вы знаете Нью-Йорк?

Что там можно посмотреть?

Я отвечал ей как мог, уделяя ей по возможности минимум внимания. Ее муж время от времени начинал обсуждать с Луккезе перспективы Брунеллески, раз уж в пятнадцатый повторяя одно и то же — словно хор в греческой трагедии на шестой неделе показа. Паоло Ченчи пять раз сказал мне, что счастлив меня видеть, а Алисия съела одно яйцо и только.

Настоящая работа в тот день началась с океана кофе и вылилась в короткие интервью со всеми тренерами и жокеями, а также со многими владельцами лошадей. Спортивные комментаторы задавали вопросы, Рикенбакер с преувеличенным радушием представлял друг другу собеседников, и все узнавали о зарубежных лошадях куда больше, чем знали прежде или способны были запомнить.

Алисия переводила для Луккезе вопросы, слегка редактируя ответы. Она объяснила, что «Брунеллески» — это просто фамилия архитектора, который спроектировал добрую часть Флоренции, как Рен — Лондона. Комментаторы с благодарностью записывали каждое ее слово.

Сама же она откровенно ответила, что этой лошади необходимо на скачках видеть, куда она бежит, и что она терпеть не может идти наугад.

— А каково это — быть похищенной? — спросил кто-то, меняя тему.

— Ужасно, — улыбнулась она. Помолчала, затем наконец сказала:

— Я очень сочувствую Моргану Фримантлу и очень надеюсь, что его скоро освободят.

Она села на место и вдруг сказала мне:

— Когда я услышала о Моргане Фримантле, я, конечно же, подумала о тебе... вдруг ваша фирма возьмется за это дело? Ты ведь здесь поэтому, да?

Не чтобы смотреть скачки?

— И то, и другое, — ответил я.

Она покачала головой.

— Приятное с полезным. — Это звучало так прозаически.

— Вы найдете его, как Доминика?

— Не совсем так, — сказал я.

— Все снова возвращается, — сказала она с потемневшим взглядом.

— Не надо...

— Ничего не могу с собой поделать. Как только услышала... когда мы приехали утром на ипподром... Я все время думаю о нем.

Беатриче Гольдони снова затараторила без умолку, сообщая нам с Алисией, которая наверняка не раз слышала это и прежде, что, когда дорогую Алисию похитили, это было таким ужасным потрясением, а теперь еще и этот несчастный, и какое счастье, что я сумел помочь вернуть бедняжку Алисию... А я подумал — какое счастье, что она говорит на своем родном языке, который, как я думал, не понимали шнырявшие повсюду, навострив уши, репортеры.

Я прервал ее, горячо пожелав ей удачи на предстоящих скачках, и попрощался со всем обществом. Мы вместе с Алисией вышли из столовой и медленно пошли через ярко освещенный вестибюль клуба поглядеть на ипподром.

— Завтра, — сказал я, — там будут приветствовать тебя.

Вид у нее был скорее испуганный, чем благодарный.

— Это зависит от того, как Брунеллески перенесет перевозку.

— А он что, еще не здесь? — удивился я.

— Да, но никто не знает, как он себя чувствует. Он может тосковать по дому... не смейся, тут вода из-под крана мне кажется просто гадкой, и бог знает, что думает о ней лошадь. У лошадей свои привязанности и антипатии, не забывай об этом. Их может, выбить из колеи что угодно.

Я осторожно обнял ее.

— Не здесь, — сказала она.

Я отпустил ее.

— А где?

— А ты уверен?..

— Не будь глупенькой. Зачем бы я еще спрашивал?

Легкая улыбка была не только на ее губах, но в глазах, в самой линии щек, однако смотрела она не на меня, а на ипподром.

— Я остановился в «Шериатте», — сказал я. — А ты?

— Я в «Ридженси». Мы все там живем — Гольдони, Сильвио Луккезе, мы с папой. Все мы гости ипподрома. Просто уму непостижимо, насколько они гостеприимны.

— Как насчет обеда? — спросил я.

— Не могу. Нас пригласил итальянский посол... папа с ним знаком... я должна быть там.

Я кивнул.

— И все же, — сказала она, — мы можем съездить куда-нибудь сегодня днем. Честно говоря, я не хочу весь день торчать на ипподроме. Мы тут были вчера... всем зарубежным жокеям показывали, что они будут делать. Сегодня я свободна.

— Я буду ждать тебя здесь, в этом самом месте.

Она пошла было сказать отцу, но вернулась почти сразу же, сообщив, что ее отец и его знакомые собираются пройтись по конюшням и что она не может от этого отвертеться, но все говорят, что я могу пойти с ними, если пожелаю.

— Конюшни? — спросил я.

Она с веселым удивлением посмотрела на меня.

— Это то, где американцы держат на ипподромах лошадей.