Читаем Скрип на лестнице полностью

– Да, это верно: очень сложным. Давид был мне лучшим другом и… – Она умолкла посередине фразы: испугалась, что сейчас у нее дрогнет голос и она расплачется прямо перед Сайваром. При этом какая-то ее часть желала рассказать ему все как на духу, – но она не могла на это решиться. Не могла – и все тут.

Сайвар подал официанту знак принести еще два пива.

– Ты по нему скучаешь? – спросил он после.

– Да, – призналась Эльма, еле слышно, будто прошептала. Она откашлялась. – Я просто была так зла, что пока толком и не могла скучать. Я просто взяла и уехала.

– И из всех возможных мест – именно в Акранес, – усмехнулся Сайвар. – Кто бы мог подумать.

– Ну уж явно не я, – вздохнула Эльма. – А ты? Тебя сюда что привело? Ты сказал, у тебя брат тут живет, – а родители?

– У моего брата задержка в развитии, и живет он в интернате. Если б не он, я бы, может быть, отсюда уехал. – Сайвар отпил глоток пива и, пока говорил, смотрел в стакан. – Мои родители погибли в аварии примерно лет пять спустя после того, как мы сюда переехали. Мне тогда только исполнилось двадцать. Брату было шестнадцать, и он был совсем не против пожить в интернате. Я не мог никуда уехать. Мы с ним остались вдвоем.

Эльма кивнула.

– Что в этом городе тебя бесит? – спросил Сайвар после небольшой паузы.

– Наверное, сам город меня никогда особо не раздражал, – ответила Эльма. – Наверное, дело было скорее во мне самой. Когда я здесь жила, то мне не особо нравилось, какая я была.

– Да ну? А я уверен, что мне бы ты понравилась.

– Правда? А вот я как-то не уверена.

– Давай поспорим! Расскажи-ка мне все, все маленькие грязненькие тайны об Эльме!

Эльма засмеялась, но потом все же стала рассказывать.

Акранес 1992

Зеркало в ванной было таким грязным, что она почти не видела своего отражения. Она протерла его влажной тряпкой, но это мало помогло. Она выплюнула пену от зубной пасты в раковину и привстала на цыпочки, чтобы попить из крана. Затем она утерлась о рукав и стала смотреться в зеркало.

Элисабет было девять лет, и она знала, как она красива. Это не могло утаить даже грязное зеркало. Длинные темные волосы ниспадали вдоль спины, темные глаза были большими, чарующими. Все хвалили ее, улыбались, восхищались глазами и густыми волосами. Одноклассники не дразнили ее, как дразнят лопоухих мальчишек. И все же никто не хотел с ней играть. Все говорили, что она странненькая. И что дома у нее пахнет плохо.

Правда, здесь она никогда не чувствовала себя как дома. Среди всех этих людей она казалась самой себе лишней. Она считала, что маленькому братику повезло. Он счастлив, что никогда не узнал, что такое быть взрослым. Она иногда ходила к нему на кладбище. Подолгу сидела и смотрела на белый крест. Выпалывала траву вокруг него, гладила рукой черную табличку с именем.

Рядом с братиком лежал папа, и его она тоже навещала. Правда, со временем стало все труднее освежать в памяти немногочисленные воспоминания о нем. Она даже уже с трудом его представляла: лицо было скрыто дымкой. Она не помнила ни форму его носа, ни цвет глаз. Но ладони она не забывала. Папины большие шершавые ладони. Рабочие руки, – всегда говорил он. Она смутно помнила чувство, которое охватывало ее, когда он обнимал ее. Как она почти растворялась в его объятьях, как небритая щека касалась ее волос. И она помнила голос – и могла слышать его, хотя уже не видела черт лица.