Читаем Скрябин полностью

Как всегда желаемое он принимает за действительное. Закончить партитуру, переписать начисто, дать ознакомиться дирижеру, «научить» оркестр играть новое сочинение, провести несколько репетиций… Ему казалось, что за три-четыре недели все это можно успеть. На самом деле он не поспел даже и с партитурой, — настолько привык «оттачивать» до совершенства каждое свое произведение, а тем более (это он сейчас ощущал «всеми фибрами души») — лучшее произведение. В серии Русских концертов «Поэма экстаза» все же будет представлена, но в самом скромном виде: в проспекте концертов будет воспроизведен автограф ее первой страницы. Прозвучат же, как и намечалось, фортепианный концерт и Вторая симфония. Дирижировать оркестром будет Никиш, уже знавший музыку Скрябина, солистом выступит давний знакомый, пианист Иосиф Гофман. Устроители концертов предполагали, что каждый из композиторов примет участие в концертах и непосредственно — как дирижер или как исполнитель. Скрябин, наверное, мог выступить солистом в фортепианном концерте, но предпочел остаться только в роли сочинителя: еще незавершенная «Поэма экстаза» уже забрала все его душевные силы.

«…Русские исторические концерты 1907 года. Это позже Дягилев именно как устроитель «Русских сезонов» в Париже сумеет снискать себе всеевропейскую славу. Сейчас, в самом «пробном» их варианте, не могло не случиться огрехов. Неожиданным курьезом оказалось отсутствие среди исполняемых авторов Сергея Ивановича Танеева, хотя была исполнена невзрачная музыка его однофамильца, А. С. Танеева, причастного к организации концертов. Из крупных композиторских имен был почему-то обойден и Даргомыжский.

Не все ладилось и в исполнении. Рахманинов позже заметит, что оркестр Общества концертов Ламуре оказался «не выше посредственности», что «с ним совершенно невозможно было добиться не только особенной тонкости исполнения, но даже более или менее строгой дисциплинированности». Не всегда гладко работали и дирижеры: и Камилл Шевийяр, страстный пропагадист русской музыки во Франции, и даже Артур Никиш — музыкант с мировым именем — в этих концертах были небезукоризненны. Никиш многие партитуры прочел «наспех», из-за чего не всегда сумел выверить темп исполнения и даже ясно почувствовать общий план сочинения. Многим музыкантам казалось, что именно маэстро повинен в том, что оркестранты не смогли донести до парижской публики музыку Глинки и Чайковского, исполнив их произведения довольно бесцветно[102].

Были промахи и в организации концертов. М. К. Морозова вспомнит, как они со Скрябиным «летели» в театр Большой оперы, к Дягилеву. Александр Николаевич сердился, на ходу рассказывая ей о «непорядках» в работе администрации. Слушала она довольно рассеянно, поскольку, глядя по сторонам, уловила странные взгляды вроде бы ко всему привыкших парижан («мы проходили по самой модной улице Парижа, где сосредоточены все лучшие магазины и где в эти часы толкутся в автомобилях и пешком все элегантные люди со всего света»). Когда же представила парочку — себя со Скрябиным, — отразившуюся в чужих глазах, то не смогла удержаться от улыбки. Маленький, худенький господин негодует, жестикулирует, шляпа его болтается, привязанная к пальто, а рядом — в непомерного размера головном уборе, — большая полная дама: не иначе как семейная сцена.

Морозова не забыла, как она шепнула Скрябину о том, какое зрелище они представляют, не забыла, как он, рассмеявшись, тут же «утихомирился». Но что же вызвало негодование Александра Николаевича в тот день, Маргарита Кирилловна запамятовала.

Впрочем, этот случай не был единственным. На второй концерт композитор ждал обещанного Дягилевым билета до вечера и получил его в последний момент, перед самым выходом.

В антракте он не без некоторого смущения мягко стал выговаривать Сергею Павловичу:

— Как поздно прислали вы билет! Ведь я мог в этот час совсем уже уйти из дому, и тогда билет меня вовсе не застал бы!

— Скажите спасибо, что я хоть так прислал, — с барской «грузностью» ответил Дягилев. — Мог и вовсе не прислать. Вы бы, господа, сами лучше присылали!

Вся деликатность разом схлынула со Скрябина, он взорвался:

— И вы позволяете себе так говорить со мной! Вы забываете, что искусство — это мы, артисты! Мы его создаем, а вы только вертитесь вокруг него! Без нас — никто знать не захотел бы вас, не было бы вас на свете!

Ошеломленный, сконфуженный Дягилев лишь бормотал: «Что вы, Александр Николаевич, что вы! Да я — ничего!..»