Читаем Скорбь Сатаны полностью

Две недели спустя я стоял на палубе яхты Лучо «Пламя» – судна, великолепие которого наполнило меня, как и всех остальных зрителей, недоумением и восхищением. Она была чудесно быстрой, ее движущей силой было электричество, а электрические двигатели, которыми она была оснащена, были настолько сложными и замечательными, что ставили в тупик всех потенциальных исследователей тайны их устройства и мощи. Большая толпа зрителей собралась, чтобы посмотреть на нее, когда она выходила из Саутгемптона, привлеченная красотой ее очертаний, а некоторые смельчаки даже приплыли на буксирах и гребных лодках, надеясь, что им разрешат совершить инспекционный визит на борт, но матросы, крепко сложенные мужчины чужеземного и несколько неприятного вида, вскоре намекнули, что общество подобных любознательных личностей нежелательно. С распущенными белыми парусами и алым флагом, развевающимся на мачте, она снялась с якоря на закате в тот день, когда мы с ее владельцем ступили на ее борт, и, двигаясь по водам с восхитительной бесшумностью и невероятной быстротой, вскоре оставила далеко позади английский берег, похожий на белую линию в тумане или бледный призрак земли, явившийся из прошлого. Я совершил несколько донкихотских поступков перед отъездом из моей родной страны, – например, я безвозмездно подарил свой дом, Уиллоусмир, его бывшему владельцу лорду Элтону, испытывая своего рода мрачное удовольствие от мысли, что он, расточительный аристократ, обязан мне восстановлением своей собственности – мне, который никогда не был ни успешным портным, ни мебельщиком, а просто был писателем, одним из тех людей, к которым милорд и миледи могли относиться свысока и пренебрегать ими в свое удовольствие без вреда для себя. Самонадеянные глупцы неизменно забывают, какая месть может последовать за незаслуженное пренебрежение обладателем блистательного пера! В каком-то смысле я радовался и мысли о том, что дочь американского железнодорожного магната привезут в величественный старый дом, чтобы она ощутила себя графиней и посмотрела на свое прелестное дерзкое личико в том самом зеркале, в котором Сибил наблюдала за своей смертью. Я не знаю, почему эта мысль понравилась мне, потому что я не таил никаких обид на Диану Чесни – она была вульгарной, но безобидной и, вероятно, стала бы гораздо лучшей хозяйкой Уиллоусмир-Корта, чем моя жена. Помимо всего прочего, я уволил своего слугу Морриса, чем он был необычайно расстроен, но я подарил ему тысячу фунтов, чтобы он женился и открыл свое дело. Он был несчастен, потому что не мог решить, какому делу посвятить себя; его беспокоило то, что он должен был выбрать профессию, которая лучше всего окупалась, – а также то, что, хотя он положил глаз на нескольких молодых женщин, он не мог сказать, которая из них скорее всего окажется наименее экстравагантной и наиболее пригодной в качестве кухарки и экономки. Любовь к деньгам и заботы о них омрачали его дни, как это омрачает дни большинства людей, а моя неожиданная щедрость по отношению к нему взвалила на него такой груз забот, что лишила его естественного сна и аппетита. Однако мне было плевать на его трудности, и я не давал ему никаких советов, ни хороших, ни плохих. Остальных моих слуг я отпустил, каждого одарив значительной суммой денег, не для их пользы, а просто потому, что я хотел, чтобы они хорошо отзывались обо мне. И в этом мире совершенно очевидно, что единственный способ получить хорошее мнение – это заплатить за него! Я заказал известному итальянскому скульптору памятник для Сибил, поскольку английские скульпторы понятия не имели о скульптуре, – она должна была быть изысканной, выполненной из чистейшего белого мрамора, главным украшением должна была стать центральная фигура ангела, готового к полету, с лицом Сибил, точно скопированным с ее портрета. Потому что, каким бы демоном ни была женщина при жизни, по всем канонам социального лицемерия, следовало сделать из нее ангела, как только она умрет! Незадолго до моего отъезда из Лондона я услышал, что мой старый друг по колледжу «Боффлз» Джон Кэррингтон внезапно скончался. Занятый перегонкой своего золота, он задохнулся ртутными парами и умер в ужасных мучениях. Когда-то эта новость глубоко потрясла бы меня, но сейчас я почти не испытывал жалости. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как получил свое состояние, – он даже не написал, чтобы поздравить меня. Всегда преисполненный сознания собственной важности, я расценил это как знак пренебрежения с его стороны, и теперь, когда он умер, я чувствовал не больше, чем любой из нас сейчас чувствует при потере друзей. А это чувство очень мало – у нас действительно нет времени сожалеть – так много людей умирает! – и мы сами так отчаянно спешим броситься навстречу смерти! Казалось, меня не касалось ничего, что не касалось бы непосредственно моих личных интересов, – и у меня не осталось никаких привязанностей, если только я не могу назвать смутной нежностью то, что я испытывал к Мэйвис Клэр. Но, честно говоря, само это чувство в конце концов было не чем иным, как желанием, чтобы она утешила, пожалела и полюбила меня, – иметь возможность повернуться к миру и сказать: «Вот женщина, которую вы подняли на свой щит чести и увенчали лаврами, – она любит меня – она не ваша, а моя!» Это страстное желание было чистым проявлением себялюбия, и оно не заслуживало иного названия, кроме эгоизма.