Я не отвечаю ей. Как символична в церкви скульптура окровавленного Христа, лежащего на руках матери. Клара не говорит ничего нового, я всё это уже слышал много раз от отчаявшихся женщин. Но почему её слова так трогают меня?

Наверное, потому – что я в сказке.

А в сказочном мире принято творить чудеса. Я и верно чувствую себя богом для этого существа. И в самом-то деле – чего мне стоит? Я не возьму душу слабенького, больного ребёнка, лежащего в своей колыбельке, растопырившего ручки и ножки, как лягушонок. Мать будет благодарна, и это немаловажно. За всё время моей работы меня лишь ненавидели и боялись – и никто не сказал «спасибо». Я перевожу взгляд на опухшее от рыданий лицо Клары: слёзы смешались с кровью. Илья, что ты вообще знаешь о сказках? И в пряничных королевствах с гномами есть ужас и боль, и не только принцессы страдают от произвола злобной королевы-мачехи. У служителей зла тоже имеются семьи и младенцы. И вряд ли читателей сказок осенит мысль: как выживут дети главного злодея королевства – едва силы добра вздёрнут их отца на пряничной виселице? Открываешь сборник братьев Гримм, и видишь: «Она достойна одного – чтобы раздели её догола, и посадили в бочку, утыканную острыми гвоздями, и бросили в волны морские». Прелестно, не правда ли? Я часто убеждался – сказка это и есть жизнь. Сторона, победившая в ней, – добро. Проигравшая – зло. А поменяйся они местами? Белоснежку объявят колдуньей-интриганткой, прибегшей к помощи гнилозубых карликов с целью захватить трон. Иван-дурак останется маньяком-олигофреном, поднявшим чернь на бунт против единокровных братьев. Храбрый рыцарь предстанет безжалостным убийцей-браконьером, уничтожившим дракона, – редчайшее животное, занесённое в Красную книгу.

Ну и не только это.

Я – символ наказания. Забирающий у людей самое лучшее. Но общеизвестно – реальную власть имеет вовсе не тот, кто жестоко казнит. А тот, кто милует…

Я опускаюсь на пол рядом с ней в пустой церкви. Ночь, здесь нет священника.

– Хорошо, Клара, я исполню просьбу. Твой сын останется жить. Но я не занимаюсь благотворительностью. Взамен его души я заберу следующего твоего ребёнка – если в будущем ты родишь ещё детей. А потом приду за тобой. Я не скажу когда. Однако ты не доживёшь до старости. Это максимум, что я могу сделать, и…

Я не заканчиваю – Клара бросается на меня и буквально душит в объятиях. Будь я живым человеком, она переломала бы мне все кости. Женщина столь же счастлива, сколь минуту назад была безутешна. Поверь, они воистину удивительные создания, на всё единая эмоция. Злы – истерика. Больны – истерика. Счастливы – истерика.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Я направляюсь к выходу, а она продолжает в исступлении кричать одно и то же слово. Я знаю, Клара никому не расскажет о нашей встрече, иначе её упрячут в сумасшедший дом. Я иду – и не вижу то, что следовало увидеть. Колючую проволоку. Груды мертвецов, истощённых до состояния скелетов. Флаги с изломанным, словно изнасилованным, крестом. Толпы людей, уставившихся на Клариного сына с неуёмным обожанием, вскинув правые руки. Убийц в чёрной форме. Горящие города.

Женщину звали Клара Пёльцль, а гибнущего младенца – Адольф Гитлер. Возможно, потому и умирали один за другим её дети, – утробе Клары было суждено исторгнуть на белый свет дракона, чудовище, едва не пожравшее мир. Сын Клары убил пятьдесят миллионов человек – больше, чем Чингисхан, Наполеон и Аттила, вместе взятые. И пусть я выполнил обещание – забрал другого ребёнка Клары, маленького Эдмунда, и принял её собственную душу через восемнадцать лет, – это не исправило последствий ненужного милосердия. Братья и сестра не забывают напоминать о моей ошибке, неустанно воспитывая чувство вины. Хотя в первую очередь я наказал себя сам, работая шесть лет подряд в авральном режиме, среди полного хаоса.

Ты давно спишь, а я разговариваю сам с собой.

Я умею рассказывать только страшные сказки. Прости, других не предусмотрено».

Глава 5

Яд

^{(клуб «Манхэттен», недалеко от «Пушкинской», Фонтанка)}

…О, ну как же мне скучно. Точнее сказать – депрессивно. А какая, к чёрту, разница?

Я сижу у барной стойки и с мрачным видом пью пиво. Настроение хочется спустить в Бездну. Они что – называют клубные тусовки весельем? Интересно, что же тогда творится на похоронах… Пиво стандартно никакое, но я и не жду нектара богов – во-первых, не ощущаю вкуса (медицинский спирт с кайенским перцем здесь не подадут), а во-вторых, жаловаться на качество пива – местная национальная традиция. Туфта полная. Дым коромыслом, блестят лампы, пространство пронзают фиолетовые лучи. Публика однообразная – половина в стельку пьяны, а половина догоняется до этого состояния.

Ё-моё, вот что я тут делаю?