Не скрою, порой я жесток с клиентурой.

Очень многие считают моё появление сном. Это неправда. Я не сон, я – ваш кошмар наяву. Император не был оригинален. Также новизной не отличались и другие вопросы: почему у меня нет косы, и отчего я не старуха… Мне захотелось ударить его, но я сдержался. Поняв, что это не сон, император заплакал. Он сказал – я ничего не приобрёл. Я родился на острове в паршивом домишке, и я умираю на острове в такой же халупе без сантима в кармане. В чём же тогда смысл славы, звона оружия и громких побед? Я не смог ему ответить. Когда все умирают, так сразу начинают гнать эту философскую пургу, а вот задуматься при жизни их не заставишь и пытками. Игрушечный император открыл бутылку вполне настоящего арманьяка. Мы оба пили, не зная зачем – ни он, ни я не чувствовали вкуса. «Обидно, – заметил император. – Власть – как этот арманьяк. Ты пьёшь её залпом, но на твоём языке не остаётся даже послевкусия… только тлен. И всё вокруг тебя увядает – и любовь, и верность, и радость бытия». Души умерших не понимают – Смерть слышала подобные речи уже миллион раз. И каждый раз, внимая разглагольствованиям, я грустно думаю: когда же надоедливое привидение заткнётся? Под утро игрушечный император смолк, и я сопроводил его в Бездну. Он вошёл туда без колебаний – и тёмные воды сомкнулись над треуголкой. Я не ошибся, ты спишь? Вот так я и знал – ты всегда засыпаешь до конца сказки. Ладно, я ухожу, меня ждут дела в Дамаске. Спи и не сомневайся – я приду к тебе снова. Или приду за тобой.

Это уж как получится».

Глава 3

Сук аль-Хамидия

^{(Дамаск, неподалёку от мечети Омейядов)}

…Я с показным аппетитом слизываю с ложечки сливочное мороженое, густо обсыпанное миксом из орехов. Фисташки, кедровые, арахис. Жмурюсь от удовольствия. Конечно, я ничего не чувствую, и для меня лакомство на вкус – как вата. Но это исключительно известное кафе в Дамаске, открыто ещё при османах, сюда приезжают есть мороженое из Алеппо и Дейр-эз-Заура. Поэтому и нужно делать вид, будто поражён сочетанием сладчайших компонентов – иначе заподозрят неладное. Сестра Полемос ведёт себя до крайности аналогично и, кроме того, привлекает всеобщее внимание: она в прозрачной кофточке без лифчика и бесстыже короткой юбке – тут так одеваются, мягко говоря, немногие. Модельная стрижка рыжих волос под Леди Гагу, лицо, щедро оснащённое косметикой, вздёрнутый нос, не чуждый веснушкам, и чёрные очки – большие, подобно чайным блюдечкам… чтобы никто не видел её глаз. Она тоже облизывает ложку – так, что на нас оглядываются абсолютно все посетители кафе.

– Как у тебя сегодня дела? – равнодушно спрашиваю я.

Мне, собственно, плевать, как у неё дела. Я стараюсь казаться вежливым.

– Отлично, милый брат, – скалит белые зубки Полемос. – А когда они шли плохо? Ты же знаешь – я всегда наслаждаюсь своей работой, она доставляет мне букет удовольствий. Да и усилий для успеха особо прикладывать не приходится. Я как экстази на вечеринке: стоит людям меня чуток попробовать, и они моментально слетают с катушек.

Я кисло улыбаюсь. Да, Сирия – её новый проект. Слишком тут было спокойно. Зато теперь мусульмане и христиане соревнуются, кто больше отрежет ушей, дома пылают, а бомбардировщики разделали города, как бог черепаху. Можно не любить Полемос, но нельзя не признать… у сестры превосходный талант организатора. Высади её на недельку в безобидном Монако – она и это княжество завалит мертвецами по самое казино. Я вижу дрожь её тонких ноздрей – она чувствует кровь… для Полемос гемоглобин всё равно что кокаин. Стоит ей не нюхнуть красненького тысячу раз за сутки, уже хиреет, кожа покрывается морщинами. Но когда такое было? Люди с упоением грызут друг другу глотки, поэтому сестра свежа и юна, словно шестнадцатилетняя школьница. Не стесняюсь признаться – я завидую тем, кто обожает свою работу. Полемос не застанешь в центральном офисе, она всегда в командировках. То в Ираке, то в Афганистане, то в Судане, то в Мали, одно время просто не вылезала из Югославии. В разгар Второй мировой, правда, у неё был своеобразный период осёдлости – тогда мы все остановились в Ленинграде: больше всего дел, больше всего трупов. Небоскрёб в призрачном мире так и звался – Штаб Четверых. Полемос деловито смотрит на часы. Облизывает верхнюю губу.

– Сейчас, – стонет она. – Пожалуйста, прямо сейчас!

Квартал старого рынка – Сук-аль-Хамидия – сотрясает небывалой силы взрыв. Крики раненых смешиваются с сиренами машин. Полемос опускает правую руку под стол, по телу пробегает судорога. Сестра переживает то самое, что у людей зовётся оргазмом.

В левой зажата ложечка. Зачерпнув лакомство, она отправляет его в рот.

В мороженом – битое стекло, взрывная волна высадила витрину. Но сестре это не причинит вреда, а мне-то уж и подавно. Царит всеобщая паника, столики забрызганы кровью, люди разбегаются, сбивая с ног и топча друг друга. Вспыхивает автоматная стрельба, следует второй взрыв – той же мощности, но где-то там, в отдалении.