Читаем Сирены полностью

— Так вот как ты, дружище, воспринимаешь нас! Как революционный трибунал? И это после столь блестящей работы, только что законченной тобой? Мой бог! Ты, нет — все мы собираемся выпустить в свет самый кассовый фильм всех времен и народов! — Он стиснул плечи Мариона. — Верь мне. Нам ведь еще не приходилось разочаровываться друг в друге, верно? И это никогда не произойдет. Даю тебе слово.

Даже после таких заверений можно было смело утверждать, что Марион не поверил в правоту Рубенса, думала Дайна, наблюдая за публикой, заходящейся в бурном восторге. Он стал колебаться, это правда. Во всяком случае настолько, чтобы дать свое согласие. Однако, до настоящего момента, Дайна отлично знала это, червь сомнения грыз сердце Мариона, не давая ему покоя. В конце концов он замахнулся на то, чтобы покорить Америку. Если бы получилась халтура... В этот вечер с его лица не сходила счастливая улыбка.

Дайна стояла посредине между Марионом и Рубенсом.

Впрочем, она весьма туманно ощущала их присутствие, словно находясь в доме, населенном привидениями, пожимала руки призракам. Единственное, что реально существовало для нее в этот момент — это стена шума, подобно приливной волне, вздымавшаяся перед ней. Эхо этого шума вновь и вновь накатывалось на нее, пока она, спустившись вниз по длинному проходу, не повернулась лицом к зрителям.

Услышав свое имя, она повернула голову, стараясь разглядеть произнесшего его человека. Однако оно повторялось не одним, не двумя-тремя устами. Нет, казалось, бесчисленное множество людей звало ее, и в этом оглушительном крике ее собственное имя, ставшее таким невероятно привычным для нее за столько лет жизни, приобретало новое значение, новую форму и очертания, новую сущность.

Вглядываясь в глаза зрителей, она замечала в них уникальное, ни с чем несравнимое выражение. На всех лицах: вытянутых и круглых, невзрачных и красивых, полуприкрытых тенью или ярко освещенных огнями ламп, она видела одно и то же, как если бы какое-то общее чувство связывало этих людей воедино, накрыло их, словно знамя, сплавило их в огромное существо с единым разумом, сердцем и мечтой. И с трепетом в душе, какого ей еще никогда не приходилось испытывать, она сознавала, что является этой мечтой.

Дайна подняла высокий воротник шубы из канадской рыси. Поджав губы, она выпустила изо рта облачко теплого воздуха, висевшего перед ее лицом пару мгновений, прежде чем рассеяться в вечерних сумерках.

Здесь, в Нью-Йорке, Рождество ощущалось в полной мере. Нити ярких огней зажглись вдоль Шестой Авеню, а вдали виднелись тощие ветви деревьев в Центральном Парке, похожие на разноцветные метла, сердито старавшиеся прогнать темноту и холод.

Здесь нельзя было увидеть маек с короткими рукавами и теннисных туфель, открытых спортивных машин или молодых людей, несущих доски для серфинга в сторону Лагуны.

Здесь месяц декабрь означал приход зимы, и хотя на улицах не было снега, не считая грязной слякоти, превращавшейся в черный и серый лед под колесами машин, воздух был таким же морозным, как и в те далекие годы, когда Дайна жила в этом городе. Вдоль авеню сновали такси с весело горящими огоньками, зазывающими пассажиров, а возле здания на перекрестке с 53 стрит нарядный Санта-Клаус из Армии Спасения звенел колокольчиками, привлекая внимание пешеходов к рождественской благотворительной акции. Буквально в нескольких шагах царило оживление у входа в «Сакс», открытого несмотря на поздний час для нужд покупателей, спешащих запастись всем необходимым, и светилась в блеске праздничных огней церковь святого Патрика.

Рубенс терпеливо стоял рядом с Дайной на тротуаре. Алекс, находившийся как обычно вместе с ними, ждал возле открытой задней дверцы лимузина, внутри которого несколькими мгновениями раньше уже забрался Марион.

— О чем ты думаешь? — обняв ее за плечи, осведомился Рубенс.

Взгляд Дайны был устремлен вдоль Шестой Авеню в направлении парка.

— Ты вряд ли поверишь, если я скажу тебе.

— Я верю всему, что ты говоришь мне. — Чуть поежившись, он натянул на руки перчатки из свиной кожи.

— Подобная глупость совсем не в твоем духе. Он пожал плечами.

— Однако это совершенная правда. Ты единственный человек из всех, кого я когда-либо знал, не совравший мне ни разу.

— Однако, может быть, я не всегда говорила тебе полную правду.

— Это совсем не одно и то же, — медленно возразил он. — Ну а теперь, — он притянул ее ближе к себе, словно нуждаясь в ее тепле, — скажи мне, что у тебя на уме.

— Я думала об этом городе.

— Городе? — Он выглядел озадаченным. — Я не понимаю.

— Прошло почти пять лет с тех пор, как я видела его в последний раз, Рубенс. Целая жизнь. Но теперь, очутившись здесь, я чувствую себя так, точно никогда не уезжала отсюда. Я наркоманка, и здесь я получаю свою дозу.

— Не понимаю, — повторил Рубенс.

— Странно, ты должен был бы понять. Ты ведь сам из Нью-Йорка. Ты должен знать, что значит этот город.