— Невозможно. — Эль-Калаам нахмурился. — Кто угодно, только не ты. Не охотник на кроликов. Ты не знаешь, когда надо стрелять. — Он покачал головой, — Ты не способна напугать меня. Я ухожу. Надо готовится к новым сражениям.

— Если ты пошевелишься, я убью тебя.

— Что? — он развел руками. — Ты выстрелишь в безоружного человека?

— Ты не безоружен, Эль-Калаам. Ты очень опасен. Слишком опасен, чтобы тебе было позволено жить дальше. Ты сказал мне, что я убиваю бессмысленно, а ты нет. — Она покачала головой. — Ты заблуждаешься. Это ты, убиваешь бессмысленно. Не может быть оправдания...

— Свобода! — крикнул он.

— Свобода — это всего лишь слово, используемое тобой, чтобы оправдать свои злодеяния. Это единственный смысл, который ты вкладываешь в него. Оно, как и все остальное, исполняет определенную роль в твоей игре. Вот и все. Однако это не спасет тебя на этот раз. Ничто не спасет тебя. Ты перекручиваешь саму ткань жизни так, что потом никто не в состоянии узнать ее. — Она постепенно подходила к нему все ближе и ближе. — Ты берешь цивилизацию за горло и откусываешь ей голову.

Улыбка опять заиграла на его чертах.

— Слова, — сказал он. — Одни пустые слова. Они не значат для меня ничего. — Он поднял руку. До свидания. — Он стал разворачиваться.

Хэтер нажала на курок пистолета. Он рявкнул; его ствол чуть подбросило вверх. Сквозь пороховой дым она увидела, как Эль-Калаама отбросило к стене дома. Он покачнулся, сделал шаг и упал на колено, хватаясь за грудь. Кровь сочилась сквозь его пальцы. Недоуменное и недоверчивое выражение показалось на его лице. Широко открытыми глазами он смотрел на Хэтер, приближавшуюся к нему.

— Я не..., — начал он. — Я не... Кровь хлынула из его носа и рта, и он захлебнулся. Закашлявшись, он осел на землю, скользнув вдоль стены виллы. Его голова откинулась назад; незрячие глаза уставились в ясное голубое небо.

Хэтер стояла над ним, целясь из пистолета ему в голову. Рейчел, выбравшись из укрытия за кустом, подбежала к Хэтер и, прижавшись к ней, закрылась лицом ей в грудь и обвила руками шею.

Горбоносый командир «коммандос» высунулся из большого окна. Довольно долго он в немом изумлении взирал на зрелище, открывшееся его глазам. Потом его голова исчезла, и изнутри донеслись слова его молниеносных распоряжений.

Мгновенно дюжина «коммандос» вынырнула из-за угла дома. Сам командир выпрыгнул прямо через окно.

— Вы в порядке? — спросил он, глядя на них обеих. — Все кончено. — Его люди, подоспевшие в тот момент, обступили труп Эль-Калаама.

Странное выражение, застывшее в глазах Хэтер, растаяло, и она перевела взгляд с Эль-Калаама на командира израильтян. Один из «коммандос», пнув труп Эль-Калаама, выругался.

Хэтер уронила пистолет на траву. Затем, нагнувшись, она взяла Рейчел на руки и, повернувшись спиной к суматохе, царившей перед домом, зашагала прочь сквозь заросли кустов.

Глава 11

Изображение погасло.

Однако аплодисменты, начавшиеся с отдельных хлопков, когда красные буквы титров поползли по огромному экрану, уже гремели вовсю. Зрители стали подниматься с мест. Начавшись где-то в самом центре громадного, забитого до отказа зала, этот порыв охватил все новые и новые ряды, пока наконец не осталось никого, кто бы не стоял на ногах, бешено хлопая. То и дело раздавался громкий, пронзительный свист. Здание кинотеатра содрогалось до основания.

Как и предсказал Рубенс, долгожданное событие состоялось за неделю до Рождества. Марион довел ленту до ума в срок, и эта премьера открывала неделю предварительного проката фильма в «Зигфилде» на 54 стрит к западу от Шестой Авеню в Нью-Йорке. Билеты на все сеансы продавались исключительно по предварительным заказам.

Этот предварительный показ предназначался для нью-йоркской и национальной прессы. От имени «Твентиз» Рубенс разослал в избранные общества наиболее влиятельных критиков и репортеров Голливуда приглашения на премьеру и вечеринку после нее. Однако он все же предусмотрительно оставил для себя сотню билетов. Студия клянчила их для администраторов, которые все равно никогда не показывались на подобных мероприятиях, предпочитая отдавать билеты своим секретаршам. Рубенс послал Берил в Нью-Йорк на две недели раньше, чтобы устроить бесплатную лотерею на трех самых популярных средневолновых радиостанциях.

Теперь он пожинал плоды своих трудов. Люди из киноиндустрии славились своей неотзывчивостью, но Рубенс сделал ставку на их зрительский инстинкт. Это был рискованный шаг, потому что каждый знал, что он затевает. Почти за месяц до намеченного дня он встретился с Берил и Марионом, чтобы обсудить этот вопрос. Когда он изложил свой план, Марион поначалу принял его в штыки. Однако, как вполне убедительно указал Рубенс, он как режиссер воспринимал фильм ближе к сердцу, чем кто-либо другой, и не мог объективно оценивать ситуацию.

В конце концов Марион сдался.

— Я отдаю свою проклятую жизнь в твои руки, — сказал он, вставая с кресла. — Теперь я знаю, что чувствовала Мария-Антуанетта, поднимаясь по ступенькам гильотины.

Рубенс ободряюще хлопнул режиссера по спине и обнял за плечи.