Читаем Синьор Формика полностью

Можно представить себе, каких трудов стоило синьору Паскуале уговорить обоих, Пирамидального Доктора и Питикиначчо, пойти с ним еще раз. Сплендиано дал согласие только после того, как ему удалось достать у одного монаха-бернардинца мешочек с освященным мускусом, запах которого не переносят ни мертвецы, ни черти и который он хотел в случае необходимости использовать как средство обороны; Питикиначчо не мог устоять перед обещанной ему банкой засахаренных ягод винограда и, кроме того, потребовал, чтобы синьор Паскуале согласился нарядить его не в женское платье, приманившее к нему, как он сказал, черта, а в его новую крохотную рясу.

Итак, должно было, кажется, случиться то, чего Сальватор опасался: ведь, как он уверял, для осуществления его замысла нужно было, чтобы синьор Паскуале и Марианна пришли в театр к Никколо одни, без своих верных спутников.

Оба, Антонио и Сальватор, изрядно ломали голову над тем, как бы им отлучить Сплендиано и Питикиначчо от синьора Паскуале. Но какую бы авантюру для выполнения этой задачи они ни придумали, времени бы не хватило: уже следующим вечером в театре должно было совершиться покушение. Небо, нередко пользующееся самыми странными орудиями, чтобы покарать глупцов, прибегло к одному из таких орудий, дабы помочь теснимой паре влюбленных, и сделало так, что Микеле при помощи своей глупости достиг того, чего не могло добиться искусство Сальватора и Антонио.

Той же ночью на улице Рипетта перед домом синьора Паскуале случилось какое-то необычайное происшествие: послышались также ужасающие крики, брань и проклятия и кто-то так буйствовал, что все соседи проснулись, а полицейские, выслеживавшие убийцу, который пытался укрыться от них где-то вблизи площади Испании, заподозрили на этой улице новое злодеяние и поспешили сюда с горящими факелами в руках. Но когда они вместе со многими людьми, привлеченными страшным шумом, появились на месте предполагаемого кровопролития, их взору предстала такая картина: на земле как бездыханный лежал бедный маленький Питикиначчо; Микеле колотил чудовищной дубинкой Пирамидального Доктора, рухнувшего наземь в тот самый момент, когда синьор Паскуале с огромным трудом поднялся на ноги, выхватил из ножен шпагу и со всей яростью набросился на Микеле. Вокруг них валялись куски разбитых гитар. Несколько человек схватили старика за руки, не то бы он наверняка пронзил Микеле шпагой. А тот, лишь теперь, при свете факелов, увидевший, кто рвется к нему, вылупил глаза, остолбенел и как бы превратился в портрет злодея, растерянно стоящего, как сказано где-то, между силой и волей. Затем он испустил отчаянный вопль, стал рвать на себе волосы и молить о пощаде и милосердии. Что же касается Пирамидального Доктора и карлика, то ни тот, ни другой значительного урона не понесли, но получили столь изрядное число шишек и синяков, что шевелиться не могли, и пришлось кому-то доставлять их домой.

А виновником всей этой беды был не кто иной, как сам синьор Паскуале.

Мы ведь помним, что Сальватор и Антонио тешили Марианну такой ночной музыкой, какой больше нигде не услышишь, но я забыл рассказать, что, к превеликой ярости старика, они и в дальнейшем не переставали этим заниматься. Бешенство синьора Паскуале сдерживали соседи, но в безумии своем он дошел до мысли обратиться к властям с просьбой запретить обоим художникам петь по ночам на улице Рипетта. Однако в ответ ему было заявлено, что в Риме еще никогда никому не запрещали петь и играть на гитаре там, где душе угодно; такое, мол, требование просто-напросто нелепо. И тогда синьор Паскуале решил сам положить конец безобразию: он обещал Микеле хорошие деньги, если тот при первой же возможности нападет на певцов и как следует их поколотит. Микеле не мешкая обзавелся здоровенной дубиной и каждую ночь стоял в засаде за входными дверями. Случилось, однако, так, что Сальватор и Антонио сочли нужным в течение некоторого времени перед осуществлением своего плана отказаться от ночных сеансов, чтобы лишний раз не напоминать старику о своем существовании. Но Марианна заявила простодушно, что, как ни велика ее ненависть к Антонио и Сальватору, она все же с удовольствием внимала их пению, ибо ничто так не отрадно для ее слуха, как сладостные звуки, парящие в ночном воздухе.