— Э нет! — воскликнул Сальватор. — Этот синьор заслуживает почтения, уверяю вас! Вы что же, не знаете, что Формика нечто вроде чародея, владеющего величайшими тайнами волшебства? Поверьте мне, синьор Формика поможет! И старик Мариа Альи, превосходный доктор Грациано из Болоньи, втянут в наш заговор и будет играть важную роль. Свою Марианну, Антонио, вам придется уводить из театра Муссо.

— Сальватор, — сказал Антонио, — вы тешите меня несбыточными надеждами. Вы же сами сказали, что синьор Паскуале всеми силами будет стараться предотвратить явное нападение. Разве он решится когда-нибудь еще раз пойти в театр Муссо, после того как с ним такая беда приключилась?

— Заманить старика в театр вовсе не так трудно, как вам кажется, — возразил Сальватор. — Гораздо труднее будет сделать так, чтобы он явился туда без своей компании. Но будь что будет, главное сейчас — это чтобы вы, Антонио, подготовились бежать с Марианной из Рима, как только представится удобный случай. Бегите во Флоренцию, где вас знают благодаря вашему искусству, а я уж позабочусь, чтобы вы там не испытывали недостатка в знакомствах, в достойной поддержке и в помощи!

Подождем несколько дней, а там увидим, что произойдет. Итак, Антонио, еще раз: не теряйте надежду, Формика поможет!

Новое несчастье постигает синьора Паскуале Капуцци. Антонио Скаччати с успехом выполняет свой план в театре Никколо Муссо и бежит во Флоренцию

Синьору Паскуале было слишком хорошо известно, кто виновник несчастья, постигшего его и Пирамидального Доктора перед Порта дель Пополо, и легко представить себе, какой ненавистью он пылал к Антонио, а особенно к Сальватору Розе, которого не без основания считал главным зачинщиком. Он изо всех сил старался утешить бедняжку Марианну, совсем расхворавшуюся от страха, как она уверяла, а на самом деле от досады: она не могла забыть, как проклятый Микеле со своими помощниками отобрал ее у любимого человека. Маргерита тем временем усердно снабжала Марианну вестями об ее Антонио, и все надежды бедная девушка возлагала на предприимчивого Сальватора. Со дня на день она с нетерпением ждала, что вот-вот что-то произойдет, и срывала свое нетерпение на старике, терзая его тысячью мук и гася порывы старческого любовного безумия, но все-таки не справляясь окончательно с бесом страсти, лютовавшим в его душе. Когда же Марианна, полностью излив на него капризы самой своенравной девушки на свете, один-единственный раз позволила старикану прижать свои блеклые губы к ее ручке, он, возликовав, поклялся до тех пор покрывать жаркими поцелуями туфлю папы римского, пока тот не даст ему разрешение на бракосочетание с племянницей, являющей собою воплощение небесной красоты и благожелательности. Марианна остерегалась отрезвлять ликующего старика, ибо его надежда бросала свой отблеск и на ее собственную мечту ускользнуть от него тем скорее, чем прочнее ему хотелось привязать ее к себе нерасторжимыми узами.

Прошло какое-то время, и вот однажды в полдень Микеле притопал по лестнице наверх, долго стучал в дверь, пока синьор Паскуале ее не открыл, и со множеством околичностей доложил, что внизу стоит какой-то господин, который во что бы то ни стало желает поговорить с синьором Паскуале Капуцци, проживающим, насколько ему известно, в этом доме.

— О, силы небесные, — закричал, разозлившись, старик, — не знает, что ли, этот бездельник, что я в своем доме незнакомцев ни в коем случае не принимаю!

— Но, — сказал Микеле, — вид у господина вальяжный, сам он уже, пожалуй, в годах, говорит так красиво, а зовут его Никколо Муссо!

— Никколо Муссо, — повторил раздумчиво Капуцци, — Никколо Муссо, тот, у кого театр у Порта дель Пополо? Чего же ему от меня надо?

Затем, закрыв за собою на все засовы и запоры дверь, он вместе с Микеле спустился по лестнице, чтобы поговорить с Никколо на улице перед домом.

— Многоуважаемый синьор Паскуале, — подошел к нему с почтительным поклоном Никколо, — вы осчастливили вашего покорного слугу, удостоив его своим знакомством! Какой благодарностью наполняется мое сердце! С тех пор как римский зритель увидел в моем театре вас, человека, обладающего изысканнейшим вкусом и глубочайшими знаниями, вас, знаменитого виртуоза, удвоились и моя репутация, и мои доходы. Тем горше мне оттого, что, когда ночью вы возвращались из моего заведения в город, какие-то наглецы подвергли бандитскому нападению вас и ваших спутников! Ради всех святых, синьор Паскуале, пусть эта выходка, которая повлечет за собой суровую кару, не бросит ни малейшей тени на ваше отношение ко мне и к моему театру! Не лишайте меня радости увидеть вас в нашем зале!