Читаем Синий аметист полностью

«Как, и Гюмюшгердан, и Полатовы, и Немцоглу?» — удивленно спросила она. «Все, — сухо подтвердил отец. — Только что говорят по-эллински». Тогда по тону и по выражению лица она поняла, что разговор этот ему неприятен.

Она ненавидела турок за их жестокость. Это заставляло ее с увлечением читать о борьбе эллинов за свободу, о Боцарисе, о Байроне, сложившем голову в этой борьбе. София искренне сочувствовала всем ее участникам и в конце прошлого года без колебаний внесла десять лир — все наличные деньги, присланные ей Аргиряди к концу учебного года, — в кассу босненских повстанцев в Загребе. Отцу она сказала, что отдала деньги миссионерам, и больше к этому вопросу никогда не возвращалась…

Ландо проехало по мосту через Чамдере и свернуло на дорогу, ведущую в имение.

— Ты что-то выглядишь усталой… — озабоченно сказала Елени. София только теперь заметила ее испуганный взгляд. — Уж не больна ли ты? — Тетушка пощупала лоб племянницы.

— Нет, нет, я хорошо себя чувствую… — ответила София.

— Так ли… — с сомнением покачала головой Елени. — В последнее время с тобой что-то происходит. Ночами не спишь, горит лампа, я слышу, как ты ходишь по комнате…

София нежно взяла ее за руку и улыбнулась.

— Да не беспокойся, тетя, все в порядке. Просто погода такая… Наверно, это от дождей… В дождь меня обычно мучает бессонница… Вот начнется настоящая весна и все пройдет.

Они уже подъезжали к имению. Ландо катилось по дороге, обсаженной вековыми вязами. Интересно, догадывается ли тетя о том, что творится у нее в душе? Заметно ли то раздвоение, которое мучает Софию? И если Елени догадывается, способна ли она понять племянницу?

Колеса застучали по брусчатке, которой был вымощен двор имения, и ландо остановилось у крыльца.

— Ну вот и приехали, — вздохнула Елени и взяла накидку, которую племянница сбросила с плеч.

София вышла первой. Полуденное солнце щедро рассыпало свои лучи, освещая сочную зелень деревьев и неподвижное зеркало пруда в глубине сада. Голуби лениво хлопали крыльями, усевшись на ступеньках. Девушка на миг остановилась, потом, подобрав подол платья, помчалась к огромным липам, растущим вдоль фасада дома.

— Софи, — крикнула ей вслед тетя, — не уходи далеко.

— Я сейчас вернусь, — ответила издали София и помахала рукой. — Сейчас, сразу же…

Она подбежала к конюшне и вошла внутрь. В нос ударил резкий запах навоза. София огляделась и заметила у коновязи Доксу. Подошла к лошади и обняла за голову. Та радостно вздрогнула от этой ласки. София достала из кармана кусочек сахару и сунула лошади в рот. Потом поцеловала ее в лоб и вышла из конюшни. Обогнув дом, она очутилась на заднем дворе. Здесь всегда было тихо и безлюдно. Пряно пахло травой и хвощом. Сквозь деревья виднелась долина Марицы.

София миновала кустарник, образующий живую изгородь, и, не спуская глаз со светлеющего горизонта, опустилась на кучу скошенного сена.

— Так, так… Дал бог свидеться, хозяйка… — услышала София позади себя чуть хрипловатый голос.

Девушка обернулась и увидела сидящую под развесистой сливой старуху, прядущую пряжу. Лицо старухи показалось Софии знакомым. Она внимательно вгляделась в потемневшее от солнца и старости лицо.

— Я тебя где-то видела, бабушка, — подошла она поближе.

— Конечно, дитя мое, как же не видеть. Я бывала у вас, в городе. К твоей матушке, царство ей небесное, сколько раз приходила. Я бабка Мина, гадалка — тебе ли меня не знать… Только раньше я жила в другом имении, в Лохуте… Вот ты меня и забыла…

И София вдруг вспомнила, что когда-то эта смуглая худая женщина часто бывала у ее матери. Они пили кофе по-турецки, потом переворачивали чашки вверх дном и начинали беседовать. Отослав Софию за чем-нибудь наверх, мать протягивала свою чашку гадалке, и та принималась тихо говорить что-то, пристально вглядываясь в кофейную гущу и доверительно наклонясь к ее матери.

Когда София спрашивала, о чем говорит эта старуха, мать уклончиво отвечала, что не детское это дело, и глаза ее становились бездонными и печальными.

— Конечно, помню, как не помнить… — задумчиво повторила София и, подобрав подол платья, опустилась у ног старухи.

— Ты ведь на кофейной гуще гадала, правда? — спросила она, слегка сощурив глаза.

— И на гуще, и на другом… — Старуха наклонилась и взяла новую кудель.

— А мне погадаешь?

— Тебе? — женщина лукаво усмехнулась. — Что тебе гадать, у тебя и так все ясно: свадьба, свадьба тебя ожидает…

— Ты это оставь! — нахмурилась София. Она перевела взгляд на равнину. Тень облаков, плывущих в небе, покрыла равнину темными пятнами. София не любила, когда заходил разговор о замужестве. Ее раздражали намеки на возможный союз с Игнасио. Мысль о том, что она должна будет принадлежать кому-то безраздельно, болезненно отзывалась в душе, раня чувство независимости, ревниво сохраняемое в тайных уголках души.

— А ты давно гадаешь? — она накрыла ладонью костлявую руку старухи.

— С тех пор, как себя помню, — усмехнулась та. — Мы, горцы, такими рождаемся…

— А откуда ты. родом?