Читаем Синдром войны полностью

Пехотинец рассказал Службе криминальных расследований ВМС, что сначала стрелял по раненым из винтовки М-16, а потом, когда ее заело, — из пистолета Beretta М-9. Я в это время был недалеко от мечети и слышал его выстрелы. Размеренные одиночные выстрелы, как будто стреляли по мишеням в тире, аккуратно прицеливаясь; не похоже, чтобы он руководствовался яростью или страхом. Потом произошло нечто еще менее понятное. Услышав выстрелы, я и еще несколько пехотинцев вошли в мечеть. Я был удивлен, что тела все еще в мечети, но еще больше удивился, что четверо из пятерых взятых в плен повстанцев, которых якобы отправили в штаб, теперь тоже были мертвы или умирали. Я сразу же включил камеру и стал снимать иракцев у дальней стены. В это же время краем глаза я заметил еще одного пехотинца (позже, прочитав отчет Службы криминальных расследований, я понял, что он-то и убил раненых). Я услышал, как он говорит об одном из тех, в кого только что стрелял: «Да этот урод просто притворяется, что мертв. Косит под труп».

Потом — я по-прежнему смотрел в видоискатель — он поднял винтовку и еще раз выстрелил в иракца. Это был выстрел в упор, в голову. По стене, возле которой сидел несчастный, растеклись мозги. Я увидел пресловутое розоватое облачко, которое описывают те, кто становится свидетелем выстрела в голову. Оно смешалось с частичками пыли, оседавшими на грязный пол мечети в луче света из окна.

«Ну вот, теперь он точно мертв», — заявил другой пехотинец. Все было настолько очевидно и без этих слов, что они воспринимались просто как восклицательный знак в конце предложения. Потом стрелявший повернулся и ушел, словно всего-навсего прикончил бешеную собаку. Когда видишь такое убийство, становится трудно дышать, как будто весь воздух куда-то исчезает и ты оказываешься в вакууме. Меня начало тошнить. Я понял, что в это мгновение все изменилось. Я столкнулся с нравственной неоднозначностью расплывчатой идеи, что даже в самой жестокой войне существуют определенные правила. Я случайно оказался там и просто нажал кнопку на камере.

Когда я попытался спросить у стрелявшего, зачем он убил раненного накануне иракца, тот ответил: «Я ничего об этом не знал, ничего». Пехотинцы вышли из мечети, а я остался один на один с Талебом Салемом Нидалом. В одних трусах и рубашке, с перевязанной ногой, он вылез из-под одеяла и начал говорить со мной по-арабски, просил о помощи. Я смотрел на него в видоискатель камеры, так же, как несколько минут назад наблюдал за убийством. Нидал умолял, протягивал ко мне руки. Я ответил, что не говорю по-арабски. Но и так было понятно, что он в опасности и ему страшно. Он ведь только что видел, как его уже раненных товарищей добивали. По моей реакции он понял, что я ничего не собирался для него делать, и в отчаянии снова сел на пол. Он был прав, я действительно ушел, оставив его в полуразрушенной мечети лежащим на полу в грязном белье.

Я вышел из мечети, переполненный гневом из-за убийства, свидетелем которого только что стал. Но почему-то мне не пришло в голову, что Нидал может стать следующей жертвой. Я собирался найти командира батальона и показать ему пленку. Что произошло? Тот пехотинец действовал по собственной инициативе или исполнял приказ не оставлять никого в живых за линией наступления?[3] Хотя, в общем, это было не так важно. Канал NBC решил не показывать запись убийства, и я согласился с тем, что кадры оказались слишком откровенными и жестокими[4]. В итоге своим решением мы помогли замять всю эту историю. Мы утаили от общественности важную информацию о войне. Я не исполнил свой долг журналиста, и потом долгие годы это мучило меня.

Я продолжал работать военным репортером, но никак не мог забыть о событиях в мечети в Эль-Фаллудже. Надеясь, что мне удастся подвести какой-то итог этой главе моей жизни, я направил запрос правительству США о подробностях случившегося. В 2007-м, три года спустя после описанного инцидента, я получил отчет Службы криминальных расследований ВМС. Отчет был огромный, размером с телефонную книгу, и тщательно отредактированный (целые куски текста были вычеркнуты в целях защиты частной жизни названных в отчете лиц или по соображениям национальной безопасности). Сделав глубокий вдох, я открыл его. Я не знал, что меня ждет. Мне понадобилось всего 20 минут, чтобы прочитать все до конца. Когда я закончил, мне стало плохо.