— Нет, комиссар, лучше не говори об этом, — упорствовал старик. — Садись, давай молочка топленого попьем, а в комитет желающих найдешь. Мне же это ни к чему. Я и с фронта-то ушел, чтобы спокойно пожить, ведь у вас там распри пошли! Я лучше скажу снохе, чтобы молочка нам принесла. — И Перушко решительно вышел из комнаты.

На следующий вечер, когда народ расходился из школы, Перушко едва не плакал. Старый Драгоня, обнажив в насмешливой улыбке кривые щербатые зубы, кричал ему:

— Конченый ты теперь человек, Перушко. Член бабского комитета, ха-ха-ха!

VIII

Бубало злобно затряс головой и плюнул в темноту. Жесткие дубовые ветки, на которых он лежал, хрустели, ломаясь при каждом движении, впивались в сукно куртки.

— Мы здесь томимся, молитвы читаем, а турки в это время Плеву топчут. Комиссар бабам права дает. Перушко-проныра к власти подбирается. До чего же докатилась Плева…

— Хватит тебе, Бубка, замолчи… Спать пора, а ты жужжишь над ухом.

Лохматая голова Колешко показалась из-под одеяла, в спутанных волосах торчали стебельки сухой травы, круглое лицо походило на перезрелую дыню. Он сердито посмотрел на Бубало, но, поразмыслив, больше ничего не сказал, повернулся на другой бок и натянул одеяло на самую макушку.

— Тебе бы только спать, — недовольно пробормотал Бубало. — И ни до чего дела нет.

Колешко резко сбросил с себя одеяло.

— Отстань от меня ради бога, дай заснуть. Ведь полночь уже. Ступай отсюда куда-нибудь.

— Комиссар в село пришел, всю Плеву переворошил. Мою жену в комитет выбрали, как же могу я спать.

— Жена твоя, сам с ней и разбирайся. А людям не мешай.

Бубало кряхтя поднялся со своего ложа. С ближних стогов сена доносился храп.

Миновав мелкий кустарник, Бубало вышел на лесную поляну, где мирно паслись кони, и направился к одному из них. Стреноженный конь негромко фыркнул и поднял голову. Озираясь, Бубало подошел к нему, распутал коню ноги и надел уздечку. Затем осторожно взял его за холку и, сильно оттолкнувшись от земли, одним прыжком вскочил на спину лошади. Кони, пасшиеся поблизости, тревожно заржали. Из-под куста выскочил разбуженный поднявшимся шумом часовой и закричал.

— Эй, ты зачем взял лошадь поручника? Стой!

Но Бубало уже во весь опор мчался чистым полем по направлению к Пливе. Его широкая, согнутая спина почти лежала на конской гриве, развевавшейся от ветра. Стук копыт понемногу замирал, пока не пропал в ночи.

Переехав по мосту через Пливу, Бубало пересек дорогу, осторожно проехал через рощу и начал спускаться к селу. Конь, взмокший от быстрой езды, косил глазами на темную полосу окопа, тянувшегося вдоль тропы.

«Заеду сначала к Мичуну, разузнаю что и как, а потом отправлюсь домой», — решил Бубало.

Подъехав к дому Мичуна, он велел женщине, вышедшей на стук, разбудить хозяина. Бубало вслед за ней вошел в дом.

Керосиновая лампа едва горела, углы комнаты скрывались в темноте. Мичун уже проснулся и, покряхтывая, натягивал на старческие ноги штаны из домотканого сукна.

— Откуда ты, Бубка? — спросил старик, с опаской глядя на него.

Бубало повернулся, нашел глазами табуретку, поставил ее к стене около двери и сел.

— Да вот прибыл. — Он глубоко вздохнул. — А как здесь моя жена? Расскажи!

На лице старика заиграла злорадная усмешка, но он быстро спрятал ее в густой седой бороде.

— Хорошо живет.

— Когда она вошла в комитет?

— Вошла, да потом вышла. Сейчас дома сидит. Тихая.

— Проле когда был?

— Да уже две недели после того прошло.

— Силой ее загнали или сама согласилась?

— Никто ее не принуждал, — ответил старик. — Те предложили, а народ проголосовал.

— Значит, они ее выбрали и она не возражала? — заключил Бубало. — Ну а комиссар часто наведывается в Плеву? — спросил он, наблюдая как Мичун набивает трубку табаком.

— С того раза не был, — ответил старик.

— А Шолая?

— Этот еще не приезжал.

Бубало замолк. Долго смотрел, прижмурив глаз, на лампу, стекло у которой вверху совсем закоптело.

— Да, странные дела творятся у нас, — вздохнул он. — Выходит, бабы теперь над мужиками будут верховодить?

Смяв окурок, Бухало решительно поднялся. Лицо его покраснело, на скулах под давно небритой щетиной ходили желваки.

— С ней я еще поговорю. И с Проле рассчитаюсь.

— Жену не бей, она не виновата. Проле за все в ответе, — мрачно сказал старик.

Бубало взглянул на старика, на висевшую в красном углу небольшую икону, на портрет короля над кроватью.

— Не знаю, чего офицеры ждут, почему не начинают, — произнес он.

— Скоро начнут, бог даст, — обнадежил его старик.

— Ну я пойду, будь здоров, старик!

— Счастливого пути, — ответил Мичун.